Глава 10

Топор наискось вошел в железное дерево вровень с настилом, лезвие коротко вспыхнуло, и Основа сорвалась с кромки, пройдя его насквозь. Ствол постоял еще мгновение, до таких всегда доходит с опозданием, потом со скрежетом съехал по срезу и лег поперек просеки, мостки под ногами подпрыгнули, а по навесу дробно застучали сбитые листья. Тобас выпрямился и утер лоб рукавом, хотя тот давно промок и толку от него никакого.

Основа внутри чуть остыла, с утра он гоняет ее через лезвие, и телу нужна хотя бы минута, чтобы подтянуть новую. Тобас оперся на топорище и огляделся, благо посмотреть в дальней роще теперь есть на что.

Стволы здесь светлые, с серебристым отливом, а земли между ними не видно под шипастыми корнями, ступить некуда, как ни примеряйся. Потому и работают с мостков, и на прежние они похожи мало, когда-то Тобас прыгал по узким расколотым бревнышкам с пенька на пенек и всякий раз мысленно прощался с пятками.

Нынешние сколочены из толстой доски и поставлены на колеса в человеческий рост, обода шириной в две ладони обиты железом, и шипы под ними попросту ломаются. Когда надо продвинуться глубже, мужики впрягаются по шестеро и перекатывают настилы на новое место, а перед уходом всё это хозяйство уводят на поляну. На ночь под деревьями не оставляют ничего, корни к утру прорастают сквозь что угодно, в ближней рощице так пропали первые сваи, и повторять никто не рвется.

Над настилом поднят крепкий двойной навес, без него никак. Стоит ударить по стволу, сверху сыплется целый дождь из листьев, а они у железного дерева острые, хоть брейся. Один из бригады на спор попробовал и с того дня ходит с половиной бороды, на остальное смелости не хватило. Вон он, кстати, катит по соседним мосткам тачку, левая щека голая, правая заросшая.

— Полбороды, вторую половину когда добреешь? — окликнули его с поляны.

— Когда ты первую отрастишь, — огрызнулся тот, не оборачиваясь, и безусый шутник притих.

К поваленному стволу тем временем спускался мужик в шипоступах. Это широкие плетеные снегоступы с коваными полосами по подошве, снега они не видели ни разу, потому и название у них по делу. Корни злючие, наступишь на шип, и ногу раздует до колена, а так вся дрянь достается железу. Шагать в такой обуви выходит только враскоряку, и кое-кто до того привык, что однажды дотопал в ней до деревни, а жена не пустила его на порог, ей полы дороже.

Петля затянулась на комле, мужик махнул рукой, и на поляне налегли. Веревок вокруг целая паутина, новички первую неделю в основном распутываются, зато порядок простой, зацепили, и дальше ствол тащит к выходу дюжина крепких спин. Колючки скребут по коре, только она им не по зубам.

Рубку ведут по кругу, пеньки шипами не обрастают и через пару недель дают свежий серебристый прут, так что к вырубленной просеке бригада потом возвращается за урожаем.

На поляне добычу ждут, и с разделкой там справляются сами, Дагна выковала для бригады топоры из особо прочной стали, ветки и тонкий прут под таким отлетают с одного удара. Нарубленное ровняют по длине, очищенные стволы закатывают по жердям в телеги, и те к полудню заметно оседают в земле.

Тут же двое мужиков вяжут прут и спорят, сколько класть в одну ношу, первый требует по полсотни, второй клянется, что после сорока спина перестает с ним разговаривать, и раз Тобас слышит это каждый день, победителя не будет.

Дед-извозчик с утра дремлет в тени под колесами и просыпается строго к обеду, похлебку он чует сквозь любой сон.

— Тобас, ты бы это… Иди уже приляг, а? — крикнул с соседних мостков пожилой мужик и даже тачку остановил ради такого разговора. — С самого утра машешь тут.

— Да, так и сдохнуть недолго, — закивал другой, присаживаясь на край настила. — Мы пощипаем прут, нам толстые сейчас без надобности же.

— Это я только разогревался, — Тобас подмигнул обоим и поднял топор.

Лезвие вспыхнуло снова, и соседний ствол рухнул следом, этот даже постоять не успел.

— Тяни, мужики! — заорали с поляны, и поваленное дерево поползло прочь из рощи.

На полпути оно уперлось в старый пенек и застряло намертво, мужики поднажали, веревка загудела, а ствол ни с места.

— Не идет, зараза!

— Так она и не пойдет, пока ты ее в пенек тянешь, — спокойно заметили с мостков.

До затора советчик в шипоступах дошлепал не спеша и всем весом навалился на подсунутую снизу жердь.

— Вбок прими! Пошла, пошла!

Ствол нехотя освободился и двинулся дальше, а спаситель заковылял обратно с таким гордым видом, что ему простили даже походку.

Работа продолжилась, взмах за взмахом Тобас ронял деревья, и так до самого обеда без единой передышки.

Когда от костра наконец позвали есть, он вышел по мосткам из рощи и сел на бревно, а кашевар молча налил ему двойную порцию, кто больше всех рубит, тот больше всех и ест, с этим в бригаде не спорят.

— А мне добавки? — сунулся следом кто-то из вязальщиков и подставил миску.

— А ты сруби сперва хоть одно, — кашевар погрозил ему черпаком. — Потом приходи, поговорим.

— Двадцать штук до обеда, — уважительно протянул старший по вязке, присаживаясь рядом. — Я на пальцах считал, после десятого пришлось разуваться.

— Я в его годы так только ложкой махал, — крякнул седой работяга напротив и в доказательство показал, как именно.

— Ты и сейчас ею лучше машешь, чем топором, — поддел его кашевар.

— А с ним аккуратнее надо, — седой бережно погладил обух. — Дагна как выдавала, так и предупредила, зазубришь, мол, второй раз не приходи. Я его теперь под подушку кладу.

— От жены, что ли?

— От Дагны.

Мимо то и дело проходили мужики, каждый норовил бросить что-нибудь одобрительное и хлопнуть по плечу, которое к концу похлебки уже начинает ныть.

Тобас сидел и улыбался, ощущая, как стремительно Основа наполняет тело, а ведь после такого утра ей положено восстанавливаться до вечера, причем завтрашнего. Остальные рассиживаться не стали, доели и сразу разошлись по местам, и работают все без продыху, будто заразились его рвением. Только никакое это не «будто», его Основа и правда растекается по поляне, подстегивает каждого, и все выкладываются на полную, от первого удара и до последнего узла на вязанке.

Не каждый может в его возрасте добраться аж до второй ступени, таких во всем мире единицы, а Тобас смог. И главное, он нашел свой путь, а этапа важнее в жизни практика, пожалуй, и нет. Многие так до старости и не определяются, Основа делает их сильнее, только особенным без оформленного пути не стать никому.

Свой он назвал Путем Лидера, или Путем Примера, тут Тобас пока не решил, а подсказать некому. С отцом об этом еще не говорил, хотя мать постоянно пытается подловить, то пирог подсунет и сядет напротив, то позовет перебирать травы, и смотрит так, что отмалчиваться с каждым разом труднее. Но сначала надо самому понять грани пути, и лишь потом идти с расспросами.

Кашевар мимоходом плеснул ему в миску добавки, а Тобас даже не заметил.

Путь действительно особенный, он сам не сразу поверил, что всё так и есть и ему это не снится. Когда люди вокруг начинают за ним тянуться, Основа сочится к нему отовсюду. Объяснить такое сложно, но понял он это так, вот он встает раньше всех и берется за самое тяжелое, люди смотрят и загораются тем же, а их рвение кормит уже его и позволяет подавать пример снова!

Еще месяц назад он провозился бы с одним железным деревом полдня, а теперь успевает столько, что поляна еле справляется, и это лишь толстые, прут под арматуру никто даже не считал.

Что влезло, лежит на телегах и ждет отправки, остальное сложено штабелем у опушки до следующего рейса, а свободные руки пока подкармливают рощу, бурая глина с ручья тачка за тачкой едет к корням.

Так велел Эдвин, и ради этого Тобасу пришлось вытерпеть не одну навозную лепешку в лицо. Старик швырялся, не дослушав вопроса, Тобас утирался и приходил снова, и снаряды у Эдвина кончились быстрее, чем упрямство у гостя. Всё нужное он так и узнал, а что на прощание его обозвали бестолочью, так у старика это вместо благословения.

С очередной тачкой к мосткам свернул рябой, за ним длинный, и Тобас хмыкнул. Летом вся их компания еще пряталась от любой работы и распивала вино тайком от родителей, а нынче оба пашут наравне со всеми и на жизнь не жалуются. Длинный взялся учиться копью и по вечерам ходит в синяках, зато довольный, а рябой пристроился в бригаду заливки и кое-что понимает в бетоне.

Его рук дело стоит у входа в рощу, несколько литых столбов с уложенными поверху бревнами, чтобы не гонять мостки лишних полсотни шагов. Корни к ним даже не примеряются, держится всё прекрасно, значит, наука легла в благодатную почву. Рябой каждое утро первым делом обстукивает свои столбы костяшками и прикладывает ухо, хотя чего он ждет услышать, не знает, похоже, и сам.

— Ладно, время, — вздохнул Тобас и поднялся на ноги. — Всё готово?

— Почти! — отозвался кто-то из рощи.

Последняя тачка как раз укатила по мосткам в самую середину, под корни материнского древа. Ствол у него толщиной в два хорга, и кора на нем отливает белесым. Ветви начинаются на такой высоте, что шапка свалится, пока их высмотришь, и накрывают они всю рощу разом. Зрелище завораживающее, привыкнуть к нему не выходит, и мысль у Тобаса каждый раз одна, такого монстра лучше кормить, чем проверять, что он устроит с голодухи.

Мостки вывели на поляну и подперли колеса чурбаками, оставшиеся бревна доложили на телеги и перетянули веревками.

— Перегрузили, — дед-извозчик обошел свой воз и мрачно пнул колесо.

— Вчера так же грузили, и ничего, доехали, — успокоил его второй возница.

— Вчера и я моложе был, — резонно возразил дед, но на место полез, только сперва лично подергал каждый ремень на упряжи, тут он не доверяет людям, а лошадям и подавно.

Тобас сунул топор за пояс и взвалил на плечи сразу три вязанки.

— Вот ты так спину себе хрустнешь, и всё, самим придется дрова эти рубить, — недовольно пробурчал дед, наблюдая за ним с телеги. — Беречь надо спину смолоду, я тебе говорю. Понимаешь?

— Да не хрустнет, — усмехнулся Тобас и подкинул ношу повыше.

Носильщики влезли в лямки, и колонна тронулась, телеги в середине, народ по бокам.

Дорогу бригада довела до ума сама, ровняли ее между ходками. Где было совсем топко, заложили камнем, а кусты и деревья, что лезли под колеса, убрали. Канавы с ручьями перекрыли бревенчатыми настилами, и добираться стало проще. Рей грозился пустить тут рельсы, но очередь из его задумок длиннее самой дороги, вот и не стали дожидаться.

Мужики вокруг едва тянут по одной и нет-нет да останавливаются передохнуть. Тобасу тоже тяжело, чего уж, пот льет по лицу градом, а душа всё равно поет. Народ косится на парня, который прет за троих, и жаловаться на усталость всем делается стыдно, он несет, и все несут.

— Лепешку будешь? — длинный нагнал его на подъеме и полез за пазуху.

Тобас дернулся в сторону раньше, чем сообразил, что предлагают хлебную.

— Буду, — признался он и съел ее прямо на ходу.

— Я тебе, кстати, до сих пор должен, — длинный глянул искоса и поправил лямку. — С той ветки еще.

— Лепешкой и сочтемся, — отрезал Тобас и прибавил шагу. Говорить про ту историю он не любит, слишком хорошо помнит, где тогда лежал его топор.

На первом же настиле через ручей передняя кобыла встала, бревна под копытами гудят, и ей это не нравится. Дед спустился к ней и долго что-то втолковывал на ухо, пока лошадь не вздохнула и не пошла.

— Чего ты ей наобещал-то? — поинтересовались из колонны.

— Что на том берегу овес, — не моргнув глазом сообщил дед.

— Так нету же там овса.

— А она пока не знает. Понимаешь? — он забрался обратно на телегу и тронул вожжи. — А пока доедем забудет уже. Короткая память, между прочим, секрет долгого счастливого брака.

Рябой напоследок попрыгал на бревнах и объявил, что из бетона вышло бы надежнее. Его тут же послали бегом за бетоном, и до реки от него не слышали ни слова.

Чуть погодя у задней телеги потерялась чека, колесо поехало с оси, и колонна остановилась. Чинили недолго, вместо пропажи вбили обрубок прута, благо этого добра у каждого полная спина, Тобас загнул концы пальцами, и пошли дальше. Дед признал, что на такой чеке колесо переживет и его, и внуков, а по голосу не понять, хвалит он или жалуется на здоровье.

Остаток леса прошли спокойно, вскоре впереди зажурчала река, и дорога свернула вдоль берега в сторону деревни. Погода стоит прохладная, зато светло, шагай да радуйся, хотя до вечера можно и не успеть, больно уж засиделись в роще.

На ровном дышать стало легче, и мужики, понятное дело, взялись за новости.

— А ночью опять бахнуло, слыхали? — начал кто-то в середине колонны.

— Я с вечера на полу лег, чтобы два раза не ложиться, — зевнул шагавший рядом.

Отсмеялись, и разговор сам собой свернул на приезд лорда, других тем в деревне нынче не держат.

— Конь у него мясо жрет, сам видел, — божился один и развел ладони на ширину куска. — Гвардейцы ему целую ногу скормили, а он грыз кости и на меня поглядывал.

— Это что, — отмахнулся второй. — Мастер наш лорда дебилом обозвал, вот это я понимаю.

— Да ладно!

— Да вся деревня слышала, с пригорка-то! — рассказчик даже обиделся. — А лорд ничего, шлем подобрал и пошел смотреть, чего у нас еще есть.

Колонна какое-то время переваривала новость, только колеса поскрипывали да кобыла фыркала о чем-то своем.

— Так Рей же кричал «ложись», а тот не лег, — рассудил наконец третий. — Выходит, по делу обозвал.

— Ну, если по делу, тогда можно, — согласились сзади.

— А приезжал-то он зачем? — не унимался первый.

— Известно зачем, поглядеть, как мы тут живем.

— И как?

— Уехал же, — знаток пожал плечами. — Значит, хорошо живем, было бы плохо, остался бы налаживать.

Тобас в разговор не лез, у него свои мысли. Отцу виднее, как он прикажет, так и будем действовать, а гадать на дороге можно хоть до зимы.

У поворота Тобас сошел на обочину и пропустил всех вперед, колонна растянулась, и отставших пора подогнать.

— Берегись! Бобробык!

Крик разнесся над рекой, все разом замерли, а спустя мгновение вода у берега, где только что мелькнула бурая спина, вспухла горбом, плоский хвост хлопнул по ней, обдав брызгами телеги, и на дорогу с ревом выскочил зверь. Помесь бобра с быком, в холке три четверти хорга, а под мокрой шерстью сплошной комок мышц. На широкой башке короткие рога, а под ними два рыжих резца в ладонь длиной.

— Назад! — скомандовал Тобас и сбросил с себя вязанки, а топор уже сверкнул в руках.

Сам он метнулся к телегам, прямо сквозь отступающих мужиков, и под ноги посыпалась брошенная поклажа.

Лошади заржали и заметались, задняя попятилась и едва не усадила свой воз в канаву, а зверь и не думал замедляться.

Бобробык прижался к земле и рванул прямо на переднюю телегу, и Тобас с ужасом осознал, что не успевает.

— Прыгай, хрен с ней, с лошадью! — рыкнул он извозчику, и дед сиганул в кусты, причем так резво, что про спину, которую положено беречь смолоду, явно забыл.

Вот только целью монстра оказалась не лошадь, та уже почти в припадке, трясется и бьется в оглоблях, а бобробык пролетел рядом и с разгона впился зубами в груз. Послышался хруст, хомут лопнул, колеса разъехались, и телега развалилась на куски. Кобыла шарахнулась прочь с обрывками упряжи, а бобр так и продолжал вгрызаться в добычу.

— Ты что творишь, скотина, я ее вчера смазывал! — донеслось из кустов.

Бревна раскатились по дороге, кому-то из носильщиков прижало ногу, и его кинулись вытаскивать из-под завала.

А у Тобаса в памяти всплыла другая картинка. Толстая ветка железного дерева, на ней жмутся ребята, и глаза у всех испуганные. Внизу терпеливо ждет барсук, там же валяется топор, а защитить своих Тобас в тот день побоялся. Тогда за него всё сделала стрела Вельта, но сегодня охотника поблизости нет, и не надо, теперь он не побоится.

— Р-р-рах!

Топор описал широкую дугу, и налитое Основой лезвие врезалось в здоровенную тушу. Ладно, может, и не такую здоровенную, по меркам бобробыков это вполне себе молодой представитель, но зверь всё равно опасный и живучий, а если дело касается еды, то еще и агрессивный.

Плотная шкура разошлась под ударом, и округу огласил пронзительный визг. Тварь сразу дернулась, зубы клацнули мимо руки, Тобас отскочил назад, а следом почувствовал мощную волну Основы, она идет через всё тело и рвется наружу.

Оглянулся, а там уже стоят мужики, у длинного в руках жердь с обочины, рябой держит наготове топор. Крайний и вовсе выставил перед собой лопату, в глазах у всех решимость, и смотрят они не на зверя, а на Тобаса.

— Гони сволоту! Это наши бревна! — взревел он, и с бешеными воплями вся толпа без капли страха сорвалась с места.

* * *

— Отправляемся через два дня, не раньше, — отрезал Корш.

Разговор этот у нас длится, наверное, уже полчаса, и я близок к тому, чтобы кинуть в начальника суповой брикет.

— Да в смысле? — возмутился я. — Я уже почти готов, мне только пару испытаний закончить, и можем двигать! Какой смысл откладывать?

Вместо ответа Корш свернул к стройке, а я потащился следом через весь участок. Утро совсем раннее, солнце едва выбралось из-за леса, а работяги уже разобрали инструмент и взялись за дело, начальник распределил их по объектам еще раньше, затемно, и даже мне позволил немного отдохнуть. Поспал часок, и всё, снова огурцом. Сморщенным, вялым, подтухшим слегка и с плесенью на горькой жопке, но всё равно несломленным огурцом.

Такова судьба моя, работать в поте лица, а если нет работы, брать лопату и копать. А Корш, собака, уперся, ничего объяснять не хочет, просто идет и показывает, что у нас сейчас в работе, будто разговор давно закончен.

— Без вариантов. — Он наконец остановился и сжалился над моим любопытством. — Я заказал из города особо утепленную одежду, надо ждать, пока привезут.

— Да меня Основа погре… — осекся и задумался.

Егеря вон тоже на нее надеялись, а мужики они тертые, только в предгорьях она сбежала от них первой, едва потянуло морозом, и чуть не остались там все. Греться тем, что на холоде кончается раньше дров, план так себе.

— А, действительно. Ждем тогда, чего уж. Я бы и сам предложил, просто не успел. Впрочем… А мне пока что делать, есть идеи? Дальнейшие эксперименты с супом можно оставить на вечер, чтобы народу рядом поменьше шарахалось, да и оно не к спеху.

— Занятий хватает, — коротко отозвался Корш и зашагал дальше.

Шли мы мимо будущего ангара, и тут, надо признать, картина радует глаз. Вчера на этом месте торчали одни колышки, а сегодня по всему периметру тянется траншея, дно отсыпано щебнем и утрамбовано, поверху выставлена опалубка из доски. Внутри лежит арматура, по углам прутья перевязаны с заходом одной стороны на другую, и кто-то даже не поленился подсунуть под них камешки, чтобы железо не валялось на земле, а утонуло в бетоне целиком. Приятно, когда такие мелочи делают без напоминаний.

Ленточный фундамент устроен нехитро, бетонная полоса идет под всеми стенами и собирает на себя их вес, а большего такой постройке и не надо, камышбетон легкий, это вам не башня. Только ангар выходит широким, от стены до стены его одной кровлей не перекроешь, потому по центру вдоль всей площадки проходит еще одна лента, и на нее потом встанет ряд столбов под стропила. Глубину взяли с запасом, зима обещает быть злой, а мелкий фундамент мороз попросту выдавит из земли.

Периметр уже льют, ольдокрут подогнали задом к дальнему углу, кобыла стоит смирно и косится через плечо на лючок, из которого по желобу ползет серая каша, а внизу ее принимают в четыре лопаты и разгоняют по траншее. Следом идут двое с жердями, протыкают свежий бетон на всю глубину и пошатывают арматуру, выгоняя воздух, за ними специалист по вибророгу, разматывает кабель и с горделивым видом окунает жужжащий рог в раствор. Ну а замыкает шествие мужик с рейкой, этот ровняет верх по меткам на опалубке и на каждого, кто капнет мимо, смотрит будто на личного врага. Секция за секцией, без суеты, и придраться мне, как назло, не к чему.

На берегу стройка тоже вовсю, стук оттуда долетает аж сюда. Вокруг лесопилки нарыли ям и теперь заливают в них сваи, рядом сложен заготовленный брус, и собирать из него будут каркасник, обшитый своей же доской. Лесопилка, получается, сама себе напилила на стены с крышей, и пусть кто-нибудь попробует заявить, что она их не заработала. Чувствую, к завтра-послезавтра уже закончат, бригада там собралась серьезная.

— А ну отошел! — рявкнул за спиной Хорг, и я на всякий случай отошел, а заодно глянул под ноги, куда это я успел наступить.

Оказалось, это не мне, хотя понять меня можно, ведь отошли вообще все, от мужиков с жердями до всей четверки с лопатами у желоба, даже кобыла переступила в сторонку вместе с ольдокрутом. Хорг же протопал мимо к центральной траншее, которую еще докапывали, и навис над землекопом.

— Кто так копает? Бери больше, кидай дальше!

— Так куда дальше-то, там опалубка уже стоит, — робко возразили снизу.

— Значит, через нее кидай! — лысина у здоровяка налилась красным, и лопаты в траншее замелькали вдвое чаще.

Хорг продолжил песочить работяг, а я немного выдохнул и посеменил дальше за Коршем.

— И вообще, дорого одежда-то обошлась? — любопытство снова проснулось.

— Очень, — нахмурился он. — Зима надвигается, шкуры раньше в основном с севера поставлялись, а сейчас, сам понимаешь, проблемы с этим, — Корш тяжело вздохнул, и печалили его явно не шкуры, а смета.

— А на всех беженцев так закупиться выйдет? — Вопрос, понятно, риторический, если на один отряд ушло «очень», то на деревню уйдет казна лорда вместе с самим лордом. И ведь я про это уже думал, еще когда ткань приехала обозом. Глядел тогда на народ и отмечал, что добрая половина носит ровно то, в чем сюда добралась, и с таким гардеробом до весны дотянут не все. Подумал и отложил, а вот зима откладывать не стала.

— Кому-то придется сидеть дома, — развел руками Корш.

— А что если… — прищурился я. — Есть идея, как наделать много дешевой и теплой одежды. Нам ведь, по идее, без этого никак, да?

— Поподробнее. Что нужно? — Из наплечной сумки появились дощечка с угольком, и начальник приготовился записывать прямо на ходу.

— Да всё есть так-то. Ватники сшить, — я загнул палец, материалов на такое у нас хоть отбавляй. — Два слоя ткани, между ними теплая набивка, можно свалять из рогоза и, скажем, каких-нибудь волокон, чтоб не комкалось сразу. Простегать, и вот тебе бушлат, хоть глубокой зимой стой на улице всю ночь, не замерзнешь.

— А ткань…

— На складе лежит, — махнул я рукой. — Остальное так добудем.

Шар, конечно, жалко, но этой ткани, похоже, суждено греть не воздух, а людей.

— Хорошо. На мне подготовка к походу, об этом можешь даже не задумываться. А ты займись, потом продиктуешь, что делать, составим задание для работяг.

— Вот прямо сейчас и займусь! — обрадовался я. Придумывать что-то новое на самом деле куда интереснее, чем рутинная работа. Хотя и без рутины никуда…

— Не прямо сейчас, — помотал головой Корш и остановился, мы как раз дошли до горна. — Сначала загрузить надо, посмотри, чтобы без ошибок. Ну и занимайся, да. А я пока тоже займусь…

Он развернулся и пошел куда-то в сторону деревни, видимо, принимать заливку многоэтажки или что-то еще делать. Ну а я что… Правда ведь, горн готов, надо жечь шамот.

Пластины так и лежат под навесом, и первым делом я пошел щупать их, а не горн. С сырой глиной в обжиге шутки плохи, знаем, проходили. Проверка тут дедовская, берешь пластину и прикладываешь к щеке, сырая холодит, сколько бы ни грелась на солнце, а сухая на ощупь не холоднее воздуха вокруг.

Моя не холодила и на щелчок ногтем отозвалась звонко, сырец так не умеет, он глухо тукает в ответ. Для очистки совести накрыл ее ладонью и пустил каплю Основы, та разбежалась по всей толще свободно и нигде не увязла, только под оттиском тускло мигнул накопитель. Выходит, не зря Сурик старался, трещин на пробу не попалось ни одной.

— Сухие, — доложил Сурик раньше, чем я успел открыть рот. — Я каждую смотрел, по два раза.

— Каждую? Их же тут несколько сотен.

— Триста сорок две, — поправил он и мрачно покосился на работягу у тачки. — Было на одну больше, только ее уронили.

Работяга сделал вид, что страшно занят колесом, и я решил не уточнять, какое наказание у нас нынче полагается за убийство пластины.

Горн ждал с раскрытым боком, одну стенку камеры при кладке нарочно не довели и оставили проем, иначе внутрь ничего толком не уложишь. Пролезть в него можно только согнувшись, а работать внутри и вовсе приходится на корточках, потому бригада без долгих споров выбрала самого мелкого, тощего мужичка с оттопыренными ушами, и тот полез в камеру с таким лицом, словно его туда сажают за долги.

Сперва он под моим присмотром рассыпал внизу тонкий слой песка, без него пластины прикипят к кирпичу, а на песке смогут чуть подвинуться, когда глина начнет садиться от жара. Прогары, через которые из топки поднимается огонь, я велел обходить и ничем не перекрывать, иначе полкамеры останется сырой, а вторая половина сгорит.

Дальше от навеса до горна выстроилась цепочка, и пластины поплыли из рук в руки. Несли их бережно, прижимая к животу, и дело тут не в сознательности, просто Сурик встал посередине и провожал взглядом каждую.

— Ставь на ребро, с наклоном самую малость, — командовал я в проем. — Между соседними зазор в палец, не меньше. Жар должен обойти каждую со всех сторон, а если прижмешь их друг к дружке, они спекутся, и завтра мы достанем отсюда один большой слоеный пирог.

— А зазор чем держать? — гулко донеслось изнутри. — Они же валятся!

— Осколки тебе сейчас подадут.

Осколков у нас хватает, битый обожженный кирпич копится у мельниц и вот дождался своего нецелевого применения. По два обломка на стык, один внизу, другой ближе к верху, щепкой было бы проще, но она выгорит в первый же час, и весь ряд сложится.

До следующей хитрости, правда, додумались не сразу, а после того, как мир привычно напомнил, кто тут главный. Мужичок надышался песчаной пыли и чихнул, да так душевно, что задел локтем крайнюю пластину, и ряд лег весь как домино, с сухим костяным перестуком. Цепочка замерла, а Сурик издал слабый звук и схватился за ближайший столб навеса.

— Живой? — окликнул я проем.

— Я-то живой, — виновато отозвались оттуда. — А вот трем штукам досталось.

Три пластины треснули пополам, еще у пары откололись углы. Беда небольшая, им всем завтра так и так дорога под молоток, калеки просто встанут в дальний угол и обожгутся вместе с остальными, но объяснять это Сурику я не рискнул, он уже принимал обломки на руки и бормотал над ними что-то утешительное. Зато теперь после каждого десятка встает упорный кирпич на ребро и держит пачку с торца, так подпирают книги на полке, чтобы не разъезжались. Приняли новшество без возражений, а укладчик с той минуты чихал исключительно в рукав, отвернувшись к стенке.

Первый ярус занял весь пол целиком, поверх него плашмя легли бурые кирпичи с разбежкой, получилась полка, и на нее встал второй, уже поперек нижнего. Так и жар гуляет свободнее, и вся постройка держится крепче, ряды вяжут друг друга не хуже кладки. К третьему ярусу мужичок работал лежа на боку, продухи под перекрытием мы оставили открытыми, и голос из камеры доносился всё глуше.

Напоследок я передал внутрь самое ценное, дощечку с конусами. Слепили мы их из той же белой глины, что и пластины, пару тонких, с мизинец, и один потолще, а встали они с небольшим наклоном на кирпичную полочку напротив будущего окошка. Прием простой, научила нас ему еще Дагна, глина на пределе своего жара размягчается, и тонкий конус сдается раньше пластины, начинает клониться набок.

Пока тонкие стоят прямо, можно смело подкидывать, пошли кланяться, значит, жар добрался куда надо, и его остается только держать. Ну а если вниз потянуло толстый, то мы перестарались, и пластины скоро поплывут следом. Градусника у меня нет и в ближайший век не будет, а тут вся температура видна глазом.

— Ну и чего там? — не выдержал кто-то в цепочке.

— Темно и кирпичом пахнет, — доложил мужичок.

— Вылезай давай, а то замуруем вместе с товаром, — пообещал кладчик, который уже месил раствор у проема.

— А кормить будете? — деловито уточнили изнутри.

— Через окошко, — заверил тот и постучал мастерком по ведру. — Конусы подвинешь, и миска пролезет.

Из камеры мелкий выбрался быстро, условия содержания его, видимо, не устроили.

В прошлой жизни на этом месте я бы просто закрыл чугунную дверцу с рычагом и шнуром по кромке. Здесь чугуна пока не завезли, точнее, не завезли его производства, котелки на кухнях имеются, значит, где-то их льют, но явно не в Пороге. У нас горны вообще только начали размножение, первый вон кует, второй только родился, а третий пока существует в виде колышков, и до литья им еще далеко. Впрочем, кирпич вместо дверцы тоже вполне удобен, гончары закладывали проемы веками и не жаловались, дело получаса, зато надежно, и щелей меньше, чем у любой заслонки.

Кладчик, сухой дядька из беженцев, управился даже быстрее. Раствор я велел мешать тощий, глина с песком и никакой извести, завтра эту стенку разбирать, и долбить ее ломом никому не хочется.

Клал он в полкирпича, швы промазывал пальцем, а на уровне глаз оставил дырку размером с торец кирпича и тут же подогнал под нее затычку, а хвост обмотал тряпкой, чтобы браться голой рукой. Я заглянул в окошко, конусы стоят ровно посередине, за ними в полутьме белеют ребра пластин, и от этой картины внутри что-то довольно заурчало, хотя возможно, это был завтрак, которого не случилось.

— Ну что, запускаем? — хлопнул я в ладоши, и мужики радостно загудели.

Разбежались все сразу, тут каждый знает свое дело. В топку щедро насыпали железного угля, под него напихали бересты, а за огнем отправили к кузне мальчишку, и вернулся он бегом, до невозможности серьезный, с горшком углей в вытянутых руках. Эстафета олимпийского огня в местном исполнении, бегун босой, зато факел точно не задует. Угли вытряхнули на бересту, та затрещала и свернулась, заслонку поддува я сдвинул на треть и стал раздувать, а совсем скоро из трубы выполз первый сизый дымок.

— Вот теперь топит, — удовлетворенно заключили у навеса, и спорить на этот раз никто не стал.

Воздуходувку я так и не сделал, но на протопке труба себя показала, авось и без нее обойдемся. На крайний случай есть уговор с Борном, не хватит жара, он даст меха, и тогда кого-нибудь посадим качать часами напролет, от этого уже никуда не денешься. Кстати, Борн ведь каждый гвоздь кует в порядке большого одолжения, а тут вдруг целые меха.

— Сурик, а почему он согласился-то? За так, что ли? — поинтересовался я у нашего переговорщика, ведь к кузнецу отправляли именно его.

— А это я с Дагной утряс, — отмахнулся он, не отрывая взгляда от трубы. — Если меха потребуются, Борн сможет поработать на водяном молоте. Правда, только в ее присутствии, но всё же.

— Погоди, — нахмурился я. — А просто так его к молоту не пускают?

— Почему не пускают? — пожал плечами паренек. — Он сам стесняется подойти, а так ему никто никогда и не запрещал. Ходит вокруг молча, завидует, а попроситься никак не может.

Я-то в свое время рассчитывал, что Борн примчится сам, стоит молоту сделать первый удар, а суровый кузнец, оказывается, робеет, словно жених у ворот. И ведь Сурик, по сути, продал ему то, что и так лежало бесплатно, причем в обмен на меха, которые нам, может, и не пригодятся. Растет парень, надо бы за ним приглядывать, пока он с таким талантом не выменял у меня участок на мои же кирпичи.

Пламя тем временем набирало мощь, тяга окрепла, в поддувале засвистело. Железный уголь раскалялся и выбрасывал Основу, обычным зрением такого не разглядишь, а я видел, как она срывается с углей, уходит вверх вместе с жаром и оседает на своде, где ее втягивают руны поглощения и раздают по кирпичам.

Совсем скоро от стенок потянуло теплом, сперва едва заметно, а потом мужики у топки расстегнули вороты. Еще немного, и кладка прогреется насквозь, а мне остается надеяться, что ничего не лопнет ни в ней, ни внутри. Сушили мы оба хозяйства на совесть, только первый настоящий обжиг всегда лотерея.

— Ладно, жгите, — вздохнул я. — За конусами чтоб следили. У окошка меняться, уголь подкидывать понемногу, но часто, и так до утра. А завтра уже посмотрим, что из этого получится…

Постоял, послушал гул в топке, ну и пошел заниматься другими делами, благо их у меня теперь целый список, и даже не один.

Начинаются эти дела с рогоза, и тут придется внести ясность, которую деревня вносить отказывается. Рубят у нас камыш вперемешку с рогозом, а называют всё это добро по старинке камышом, и переучивать тут некого, да и незачем. Дома у меня, помнится, путали точно так же, половина страны зовет камышом всё, что торчит из воды.

Хотя отличия имеются, и вполне практические, у камыша стебель круглый и голый, без единого листа, внутри губчатый, а наверху болтается невзрачная метелка. Воздуха в нем полно, оттого он легкий и не тонет, в блоки и на маты идет отлично. Рогоз устроен иначе, плоские листья в рост человека растут у него от самого низа, из таких бы циновки плести да корзины, а на макушке сидит плотный коричневый початок, по которому его ни с чем не спутаешь.

Вдоль берегов рогоза по-прежнему в избытке, стоит себе сухой, никого не трогает. Рубят его и так, на настилы гнилоходу и на камышбетон, а мне сегодня нужны только початки. До сих пор они не годились ни на что, рубщики сносили их вместе со стеблем и бросали куда попало. Что-то свалено в кучу у берега, часть скормили гнилоходу, он не возражал, а какую-то долю растащила детвора.

Детвору я встретил тут же, на тропе, двое пацанов рубились на початках, держа их за стебли на манер мечей, а третий, помельче, судил поединок с пенька.

— Сдавайся, чудище лесное! — вопил первый, наседая.

— Сам ты чудище, я гвардеец! — возмущался второй и отмахивался обеими руками.

Кончилось ожидаемо, удар пришелся гвардейцу по макушке, перезревший початок лопнул, и голова защитника деревни скрылась в белом облаке. Пух полез ему в нос и за шиворот, судья от хохота свалился с пенька в траву, а пострадавший чихал и требовал переиграть. Я же стоял и прикидывал, что из одной такой колбаски вышло набивки на хорошую шапку, и с каждым днем бесплатное сырье вот так же разлетается по ветру. Собирать надо сейчас, пока початки не распушились сами, а с сушкой за нас разобралось время года.

Подрядил я на сбор пару мужиков, которые у нас отвечают за добычу камыша, они возились у берега со снопами. Теперь, выходит, слегка перепрофилируются.

— На растопку, что ль? — удивился старший, выслушав задание, и оперся на серп. — Так вон, бересты нащипай. Чего пухом-то баловаться?

— Ага, вы мне еще зимой спасибо скажете, — помотал я головой. — Это чтоб одежду делать.

— Дурканул, что ль? — опешил второй и даже сноп опустил. — Это как же им греться-то? Одежду на себе поджигать? Нет, оно тепло будет, конечно, но разве аж такие морозы идут?

— Да какие морозы, — авторитетно возразил старший. — Вон, вчера волосян левее полетел, а значит, на неделе холодов не жди. Может, и не будет их вовсе, особых-то.

Вот так, значит, теперь по летящему волосяну предсказывают не только осадки, но и температуру, наука в Пороге на месте не стоит. Вопрос, а как будут рассчитывать атмосферное давление? Если волосян сделал в воздухе три сальто, жди магнитные бури?

— В общем, сами увидите, — сдался я. — Пары мешков на опыты хватит, а там уже поймете по ходу действия. Только берите целые, которые еще не лопнули, и в мешке не утаптывайте.

— Ну пара мешков так пара мешков… — забубнили они, старший покрутил серпом у виска, уверенный, что я не вижу, но собирать всё же отправились.

Так, теперь бы разобраться с волокнами, один пух в одежде жить не станет, ему нужен каркас, что-то длинное и цепкое, в чем он запутается и перестанет ездить. Можно измельчить нити волосянки, они тоже зайдут, получится какое-то жалкое подобие ваты или синтепона…

Но волос у нас расписан на веревки и кабель, а я бы все-таки шел по пути наименьших затрат, и потому возьму крапиву. Глаз тут же зацепился за бурые заросли вдоль канавы, стоит она там стеной и никому не нужна.

Что жжется, так это не проблема, ведь собирать будут те, кого назначит, скажем, Хорг. То есть провинившиеся, а они у него не переводятся, он способен найти вину даже у человека, который весь день простоял смирно, ведь стоять надо было не там.

И подсохшая в моем случае даже лучше свежей. Зеленую пришлось бы как минимум пару недель доводить в воде, чтобы она развалилась на волокна, зато вышли бы они мягкими, хоть рубашку шей. А эту бери прямо сейчас да мочаль как вздумается, за осень она свое отмокла под дождями и росой, выйдет грубовато, но мне и не кружева плести.

Дело это, между прочим, древнее, лен с коноплей надо сеять и полоть, а крапива растет сама, и люди пряли ее задолго до всяких полей. Внутри стебля сидит деревянистая сердцевина, снаружи тонкая кожица, а между ними идут длинные волокна, приклеенные к остальному природным клеем. Вся наука в том, чтобы этот клей разрушить, а деревяшку выломать.

Когда клей сгнивал, солому сушили и мяли, то есть ломали по всей длине, чтобы сердцевина раскрошилась, а потом трепали, колотили пучком обо что-нибудь твердое, и крошка эта высыпалась наружу. Под конец чесали гребнем, длинное ровное волокно оставалось в руке и шло на нить, а короткие путаные очесы застревали в зубьях и годились на мешковину да на конопатку щелей.

Из нити ткали холст, и носили его далеко не одни бедняки, а в одну большую войну, когда хлопок перестали возить из-за моря, в крапивные мундиры одели целую армию, и ничего, воевала как-то. С веревками еще проще, пряди скручивают в одну сторону, а между собой свивают в обратную, каждая тянет к себе и не дает соседкам распуститься. Впрочем, это наши пряхи умеют и без меня, у них для такого целый станок.

Пока вспоминал, руки времени даром не теряли. Сорвал несколько стеблей, и подсохшая крапива, надо отдать ей должное, почти не жжется, но слово «почти» тут ключевое, пальцы оценили его сразу. Ободрал листья, уложил стебель на чурбак и прошелся по нему обухом топорика, несильно, лишь бы сплющить, он хрустнул и раскрылся лентой.

Потом ломал ее через каждые пару сантиметров, сердцевина отскакивала короткими палочками, и самые упрямые приходилось выбирать ногтями. Пучок таких лент намотал на кулак и отхлестал им торец того же чурбака, остатки клея брызнули во все стороны, в основном мне в лицо.

Всю эту премудрость я когда-то давно подсмотрел в видео, где бодрый бородатый дядька за десять минут превращал охапку стеблей в шелковистую косу и успевал при этом шутить. И вот, если честно, на видео всё это выглядело куда проще… У меня за первый час получился клок размером с мышиный хвост, а вокруг чурбака выросла гора мусора, и волокна в ней явно больше, чем в моей добыче.

— Ты чего ее лупишь-то, болезный? — раздалось над головой.

На тропе остановилась тетка с коромыслом, ведра полные, но ради такого зрелища она не поленилась их поставить.

— Волокно добываю, — буркнул я и выплюнул кусок стебля.

— Оно и видно, что добываешь, а не берешь, — фыркнула она и отобрала у меня свежий стебель. — Ты ее поперек крошишь и тянешь потом с мясом, вот оно и рвется. А надо у комля надломить и шкурку вместе с волокном спустить лентой до самой макушки, деревяшка сама голая останется. Бабка моя еще так драла, я малая была, помогала.

Стебель хрустнул у нее в пальцах, одно движение сверху вниз, и мне вручили ровную ленту во всю длину, а голую палку тетка выкинула через плечо. Потом подхватила коромысло и ушла, сообщив кому-то встречному, что мастер у них, конечно, голова, но руки ему лучше приберечь для кирпича.

Обидно, но по делу, с ее способом пошло раза в три быстрее. Ленты я сушил на ветерке, перетирал между ладонями, кожица сыпалась трухой, и в руках оставалась серая лохматая прядь. Чесать ее пальцами оказалось пустой затеей, пришлось сбегать к пряхам, и вышел я от них с иглой и щербатой чесалкой, а еще со стойким ощущением, что меня там опять прикидывали на откорм.

Чесалку прижал коленом к чурбаку, протягивал прядь сквозь зубья от середины к концам, и дело наконец стало похоже на то видео. В кулаке остается длинное волокно, на зубьях пухлый ком, и он-то мне сейчас нужнее. Длинное я на пробу скрутил на колене в грубую нить с локоть длиной, дернул, и она выдержала, а очесов набралось на приличную подушку.

В общем, проковырялся чуть ли не до самого вечера, но из хороших новостей, этим могут заняться и простые работяги. Основа тут не нужна, из инструмента только колотушка да чесалка, а главным по крапиве стоит назначить ту тетку. Имени, правда, я не узнал, придется искать по коромыслу.

Пока я возился, вернулись мужики, выгрузили мешки с рогозом и высыпали початки под навес.

— Принимай одежду, — хмыкнул старший, отряхивая ладони. — Штаны в этом мешке, рубаха вон в том, гляди не перепутай.

Я взял один початок и принялся распушать. Сдавил посильнее, плотная колбаска вздохнула и полезла наружу, пухла прямо в руках, пока на коленях не вырос целый сугроб. Мужики уже собрались уходить, но остановились, младший недоверчиво сунул в пух руку по локоть, подержал и вытащил с озадаченным лицом.

— Греет, зараза… — пробормотал он и сунул обратно, уже обе.

Впрочем, на всякий пожарный надо бы проверить, как оно, вдруг там какие-то скрытые свойства наподобие ядовитых шипов или парализующих спор, так что единичка Основы за такое знание невеликая цена.

[Анализ материала…]

[Анализ завершен]

[Объект: пух семян рогоза]

[Состав: растительные волоски, семена]

[Вместимость Основы: крайне низкая]

[Особенности: низкая теплопроводность. Легко воспламеняется]

Ну хоть так, и на том спасибо, а с воспламенением остается только мириться. Костерок я от греха подальше перенес шагов на десять в сторону, система зря пугать не станет.

Но надо пробовать, как оно будет работать, так что притащил со склада обрезки ткани, вдел нитку в иглу и давай штопать. Сначала хотел испытать дешевый вариант и даже обоснование продумал заранее, мол, а вдруг и так сойдет. Для проверки хватит туго набитого пухом мешочка, потрясти его да хорошенько помять.

Не сошло, и понял я это минут за пять, пух скомкался не сразу, но начало положено, основная его часть осела вниз и сбилась, а верх мешочка опустел. Между двумя слоями ткани в итоге произойдет то же самое, пух скользкий и с каждым движением сползает вниз, к середине зимы у такого ватника теплыми останутся только карманы.

Так вот, то, ради чего я тут уничтожал свои руки. Очесы я растеребил в рыхлую паутину и выложил на расстеленную ткань тонким слоем, вдоль и поперек, сверху горстями насыпал пух, накрыл его новой порцией очесов и принялся валять.

Сперва прихлопывал ладонями, от середины к краям, потом катал круглым поленом вместо скалки, пух лез из-под него во все стороны, и я загонял беглецов обратно. Крапивные волокна цепляют пушинки и держат, вместо рассыпчатого сугроба под руками понемногу складывается пласт, который можно приподнять за край, и он не разваливается. Под конец придавил его доской и сел сверху, пресс системы «мастер, одна штука», зато усилие регулируется завтраком.

Слой вышел в пару сантиметров, поверх лег второй кусок ткани, и началось шитье. Стежка идет рядами через ладонь, сперва вдоль, потом поперек, и каждому клоку пуха достается своя камера, из которой ему некуда ехать. Игла входит туго, очесы ее не пускают, палец я наколол раз шесть, а на последних рядах шил уже в сумерках, больше на ощупь.

Получился кусок готовой теплой ткани примерно метр на метр, а потратил я на шитье больше часа… Зато мягко, обернул руку, и через минуту ей стало жарко, накинул на плечи, и спина перестала замечать вечерний ветерок. Только почему я не сделал два на два метра? Понятно, работы было бы вчетверо больше, но у меня бы появилось одеяло! Надо будет заказать, да…

Это, конечно, тестовый образец, в дело его не пустишь, зато обрезков хватило на простеганный лоскуток с ладонь, и его судьба решена заранее, на разрушающие опыты положено тратить крохи. Поставил рядом ведро с водой, насадил лоскут на прутик и поднес к костру, даже не в пламя, а так, сбоку, где постреливают искры. Одной хватило, она прожгла ткань, пух внутри фыркнул, и лоскут бодро вспыхнул весь разом, я едва успел макнуть его в ведро. Вывод оформляю правилом, у горнов и угольных ям в ватнике не работать, там место шкурам и коже, а ватник пойдет на стройку и в караул на стену, ну и в обозах ему самое место.

Заодно всплыла еще одна мысль, и ее я тоже откладываю, чем покрыть наружный слой, чтобы не продувало и не горело. Воск был бы идеален, только на ватники для всей деревни его никто не выделит, другие кандидаты есть, но у всех свои минусы, надо обмозговать.

Но в остальном идея выглядит рабочей, всего-то тонкая корявая тряпица, а тепло держит. Надевать такое вполне приятно, если не на голое тело, и производство дешевле не придумать. Это не шкура медведоеда или какого-нибудь лесного монстра, зато такая одежда позволит многим пережить эту зиму, а что может быть ценнее?

— Вижу, закончил? — Корш, как обычно, появился ровно в нужный момент, когда я сидел и прохлаждался. Вот бы приходил, когда я работаю, а то даже обидно как-то.

— Да, сам посмотри, — снял со спины свое одеялко и протянул ему.

Начальник помял его в руках, пошуршал, приложил к лицу, понюхал и попробовал примерить на плечи, как оно сидело бы на нем в качестве куртки. Сидело так себе, квадрат есть квадрат, но отдавать образец он не спешил, и это лучше любой похвалы.

— Что ж, — он уселся рядом. — Перечисляй, что нужно.

Корш достал из сумки уже знакомую мне дощечку и вывел на ней новую строку. Подглядел… Список номер два, хорошо, что не третий. Значит, скоро этот пункт будет вычеркнут, а в деревне появится одежда.