Глава 13

Глаза я открыл с готовым планом в голове, керамзит сам себя не испечет, а значит пора бегом нестись на берег выдавать задания, пока Корш не управился без меня. А то ведь в таком темпе все забудут что задумки-то вообще-то мои, а Корш всего лишь мой начальник. Смущает одно, для раннего утра мне слишком хорошо, ничего не затекло и не хрюкает под боком, а так у меня бывает, только когда сна досталось с запасом.

Над головой все так же светит волосян, но по нему время не узнаешь. «Задуть» его перед сном оказалось непросто, это фитилек прижал пальцами и спи, а жилец работает от линии, и стоило снять его с отвода, как он оскорбился и принялся барабанить по горшку на весь барак. Выставлять его за дверь вместе с мхом тоже нельзя, на улице к ночи становится совсем холодно, сдохнет же, а другого такого еще поди выпроси. Да и жалко дурака, чего уж там. Как их гасят, я так и не выяснил, а поднимать ради этого Корша не рискнул.

В итоге воткнул его обратно, а в качестве извинений выдал лоскуток вяленого мяса из сундука, отчего он на радостях полыхнул на полную. Свист снизу оборвался, у Тележки с этим строго, если где-то появилась еда и уж тем более если кто-то ее есть, значит и ей положено перекусить, так что вторая доля ушла к ней, а лег я со светом, деваться некуда.

И как же хорошечно… тепло от печки, отрубился буквально за секунды и проспал всё, что только можно. Это понятно как минимум по тому, что теперь сквозь дверные щели пробивается по-осеннему низкое, но уже полуденное солнце.

А еще нужен матрас, шкуры шкурами, но под ними всё равно голые доски, и это тоже надо учитывать.

Но главное новшество все-таки в углу, под реечной решеткой там теперь прячется слив, и, пока все вокруг трудились, я топтал над ним насос. Сон, надо отдать ему должное, вышел толковый, я запомнил даже размеры. Две дощечки на ремне, между ними мех. Пружиной служит корень лиственницы, он разожмет их столько раз, сколько потребуется, а кожа с нанесенной руной гидрофобизации и так молодец, не то что сырой сок подошвянки, которому кипяток пока доверять рано.

Внутри пара клапанов следит, чтобы назад ничего не утекло, а по глиняным трубкам вода добирается до самой макушки. Такой вот стационарный душ-топтун будет, теперь идея сформировалась почти окончательно.

Вопрос только, на что заменить глиняные трубки, лишних наяву нет, да и колено из них не согнешь, и на ум приходит пропитанный смолой дудельник. Тем более у него есть одно преимущество, если полить его водой, он размягчается, и ему можно спокойно придать нужную форму, а потом состав схватится, и колено так и останется коленом. Вельту только заранее не говорить, загордится.

Впрочем, это всё мысли, а пока сойдет и ведерко с горячей водой, встал с ним на решетку и плещешься в свое удовольствие, не выходя из дома. Потом еще зачерпнуть и свинью помыть, после лесных источников она к таким процедурам относится с большим уважением.

На столе снова стоит горшочек, и это не вчерашний, а новый, с уже немного остывшим завтраком или даже обедом. Что-ж, остыло и остыло, но несъедобным от этого не стало. В общем, на завтрак у нас какой-то суп-пюре с кусочками мяса и даже какими-то специями. В целом на вид не очень, а на вкус выше всяческих похвал, еще бы подогреть…

Новый ватник я сдернул с гвоздя и выскочил из барака, бригады давно разошлись по объектам, зато у южных ворот, кто бы мог подумать, топчутся перед туннелем южане и выйти не решаются.

Урдах держится бодрее всех, а третьего мелко потряхивает, и это мне не понравилось больше всего.

— А вы чего тут? — я подошел, на ходу попадая в рукава. — Вроде бы на утро договаривались…

— Всё так, на утро, — спокойно прорычал старший, и ведь ни упрека в голосе, ни намека, от этого только хуже.

— И вы что же тут… С утра стоите?

— Встали до восхода солнца, чтобы не заставлять ждать, — кивнул он. — Ну что, ты покажешь нам, мастер-воин, сможешь ответить на наши вопросы?

Вчера звание у меня было вдвое короче, значит, за одну ночную траншею тут повышают. Только радоваться некогда, Урдах, получается, от моего порога пошел прямиком сюда и не ложился вовсе.

— Нормальный человек бы обиделся на такое опоздание… — буркнул я под нос. — Если что, могли же просто разбудить.

— Всё хорошо, Урдах рассказал, что ты до утра строил вместе с ним, — старший коротко глянул на широкого. — И благодарю, что разрешил пользоваться твоей технологией. Хотя если честно, мы бы и так ее использовали, в наших городах с запахом справляются в основном благовониями, но это всё равно проблема.

Прямота у них, насколько я успел понять, заменяет вежливость, и меня это устраивает. А запах там, значит, не убирают, а перекрикивают, и на их жаре я даже не знаю, что хуже, сама вонь или то, чем ее глушат.

— Ой, то ли еще будет, — пообещал я. — Что, пойдем на экскурсию, или я продолжу работу, а вы будете спрашивать?

— Как тебе удобно, я не хочу тебя обременять.

Выбрал я работу, экскурсия никуда не убежит, а горн и так прождал лишнего, так что дальше мы пошли через туннель прямо на участок. Третий сорвался с места первым, после такого утра он, похоже, согласен таскать что угодно, только бы шевелиться.

Под мостками хлюпнуло, и Урдах проводил долгим взглядом дежурного с ведром, но промолчал, а ведь после нашей трубы имел полное право поинтересоваться. На участке гости замедлили шаг, ангар дымит, лесопилки голосят, и вопросов у них, похоже, копится немало.

А на берегу, как выяснилось, меня не особо и ждали. Рогожу с фундамента сняли, бетон за ночь встал и выглядит вполне готовым для кладки, над плитами по обоим концам ленты поднялось уже по несколько рядов бурого кирпича, а между ними носится Корш с чертежом и показывает, что куда класть. Каменщики слушают его внимательнее, чем меня в лучшие дни, с дощечкой не поспоришь, там всё пронумеровано и даже подписано, хотя они и читать-то не умеют.

— Будить не стали, — сообщил он, не дав мне открыть рот, и черкнул угольком. — Сон мастера до полудня я внес в список задним числом, так что отставания нет. Пластины для бочки обжигаются в ангаре, шамот для топки подносят.

Гостей Корш пересчитал глазами, цифра сошлась с какой-то строчкой у него в памяти, и больше он к ним не возвращался.

— Слыхал? Мастер-то, оказывается, по списку спал, — донеслось от дальней кладки.

— Мне бы так, — позавидовали у корыта. — Лежишь себе, а оно засчитывается. Еще и человекодень за это начислили поди.

Не стал никак реагировать на это предположение. Просто как бы человекодни тут начисляю я и преимущественно за свой счет. Но ладно уж, пусть радуются, главное, чтоб работали.

Устроился я у топки, она пока мне по колено, и внутреннюю стенку, которая встанет к самому огню, хочу положить сам, на нее нагрузок будет больше, чем на весь остальной горн. По крайней мере если считать по части температур. Шамотный кирпич светлее бурого и заметно тоньше, так что ряды прибавляются не спеша, и торопить их я не собираюсь.

Раствор под такую кладку мешают отдельно, а шов нужен совсем тонкий, лишнее выдавил и срезал пальцами. С бурой стенкой я ее не перевязывал вовсе, между ними оставлял щель в сантиметр по той же причине, что и на бочке.

Старший занял место в трех шагах и ближе не подходил ни на палец, зато под руки мне заглядывал так низко, что я то и дело оказывался у него в тени.

— Зачем два камня? — он двинул подбородком в сторону соседнего ряда.

— Бурый держит стену, а светлый стоит лицом к пламени, — я постучал рукоятью по шамоту, и тот отозвался звонче. — Этот уже раз побывал в огне, потом его раскололи, смешали с сырой глиной и обожгли заново.

— Ломать готовое? — старший подался вперед на полшага и тут же вернулся на место.

— Сырая глина в первом жаре садится и рвется, а этой уже некуда, свое она отсидела. Потому и стоит там, где обычный потечет.

Он повторил это про себя и кивнул, запомнил.

Остальные гости без дела продержались до первого замеса. Урдах пристроился в цепочку от ангара, тачку ему, что характерно, никто даже не предлагает, и светлый кирпич он таскает охапками, прижав к животу.

— Слышь, а нам тогда чего носить? — мужик посмотрел ему вслед и опустил свой край на землю.

— Носилки носи, — посоветовал напарник. — За ним всё равно не угонишься.

Третий сел у штабеля и прямо через рукава перещупал всё, что мне подают, а два кирпича молча отложил в сторону. Один я расколол мастерком, и трещина нашлась в самой сердцевине, так что второй проверять не стал.

Дальше кладка пошла сама, а рядом трое повидавших полмира, и молчать в такой компании расточительно.

— А у вас там как вообще? — я потянулся за следующим кирпичом. — Что растет, кто кусается?

— Тепло, — отозвалась шуба, и тоски в одном этом слове хватило бы на целую зиму.

— Жарко, — поправил Урдах и сгрузил очередную ношу. — Лепешку пекут прямо на стене. Ночью наоборот, стража надевает второй халат. Работаем утром и вечером, днем лежим в тени.

— А лес?

— Нет такого. Дерево у нас то, что привезли с севера, — он уважительно кивнул на сложенные в стороне щиты опалубки. — У вас этим топят.

— Есть такой грех, — не стал я отпираться.

— Дыни у соседей, ближе к вам, — вступил старший и очертил в воздухе круг шире собственной головы. — во-от такие! А сладкие, ух!

Мой живот заурчал на это раньше хозяина, дыньки все-таки люблю, а в этом мире их пока не пробовал даже.

— А перец где растет? — закинул я между делом.

— В земле, — пояснил старший, и на этом разговор о специях закончился.

Про соседский урожай они выкладывают охотно, а перец, выходит, государственная тайна, и горошек мне в прошлый раз зажали тоже не по глухоте. Хотя я-то им технологии раздаю направо и налево, и стоит потом напомнить, что как бы надо быть более открытыми к тем кто им помогает. С другой стороны, перец им лично не принадлежит и распоряжаться им они не могут.

— Дождь раз в год, — Урдах вернулся к тому, о чем можно. — Вода идет по сухим руслам выше человека. Потом пустошь зеленая, дней десять. Дети в это время не спят, смотрят.

— А между дождями воду где берете?

— Держим под землей, в литых чашах, — старший показал ладонью себе под ноги. — Там она не греется и не уходит.

Народ, который каждую каплю на год вперед прячет в бетон, халтурить не может по определению, у него трещина в шве к середине засухи оборачивается пустыми ведрами.

— Камень льем ночью, — добавил третий. — Днем он сохнет раньше, чем встанет. Потом трое суток мочим ткань и стелем сверху.

Свой бетон мы кроем рогожей от мороза, они от жары, а беда, если разобраться, одна, вода должна досидеть внутри до конца, у них она норовит сбежать паром, у нас превратиться в лед.

— Ладно, а кусается кто?

— Мелочь подкапывается, ночами слышно, как скребет, — Урдах загнул толстый палец и повел плечами, отчего ватник на них жалобно треснул. — Потому стена уходит в землю на рост, а вверх сколько хватило пепла.

— Хуже Дикие, — старший выговорил это ровно, а широкий опустил руку. — Похожи на нас, только смотрим мы на них снизу. И думать умеют, приходят в темноте с нескольких сторон сразу.

Я покосился на нашего землекопа, под которым и так проседает берег, попробовал мысленно добавить ему голову роста, и воображение справилось, хотя лучше бы подвело.

— А сами живете в чем? — я посадил на шов очередной кирпич. — Тоже в камне?

— Льем, только тоньше стены, в локоть, — третий поежился. — Печи нет.

— Совсем?

— Огонь во дворе, для еды.

Голый камень, и внутри ничего не топится, у меня от такого описания зачесались руки. Я только и думаю, чем укутать собственные стены, ради этого на берегу и растет горн, а тут целый народ живет в литой коробке и считает, что так и надо. Да это же исправляется за одну зиму, керамзит мешками, печка в угол, и язык уже повернулся всё это предложить.

— А ночью как же? — вырвалось у меня совсем другое. — Сами говорите, второй халат надеваете.

— Греет стена, — Урдах махнул на свежую кладку. — Днем она пьет солнце, после заката отдает. К утру пустая, и до вечера в доме прохладно.

На севере жилье по полгода подряд отбивается от холода, тепло утекает из него наружу круглые сутки, и стена ему нужна вроде ватника, чтобы в ней сидело побольше запертого воздуха, отсюда и камыш в блоках, и мои будущие шарики.

У них расклад другой, и толстый камень работает той же печкой, только топит ее солнце, а дневной зной не успевает пройти его насквозь и добирается до комнаты как раз к темноте, когда ему там рады.

Утеплить такое по-нашему значит отобрать у людей и обогрев, и погреб. В моем мире южные страны любили бетон до неприличия и лили из него целые жилые кварталы, а мы, северяне, приезжали погостить и ворчали, что в таком доме не перезимуешь, забывая, что морозов там отродясь не видели. Делают Урдах со своими ровно то, чего требует их земля, и вся эта затея им нужна, как Тележке второй прицеп.

— А камень на дом тот же, что на стену? — поинтересовался я.

— Один, на извести и пепле, — старший впервые за день посмотрел не на мои руки, а куда-то за реку. — Его берут у горы.

Больше он ничего не добавил, Урдах сложил кирпичи в штабель и за новыми не пошел, и лезть с расспросами я поостерегся.

Впрочем, молчание продлилось недолго, и пока я выкладывал топку узнал о южных землях немало. Рей до моего появления тоже любил послушать такие истории от охотников, но если сложить их вместе, не наберется и десяти процентов от всего услышанного сегодня. Обычаи у них интересные, архитектура самобытная.

Животные разные есть, а с Дикими там вообще всё непросто. Возможно сами южане есть помесь их и северян, при каких бы обстоятельствах такое ни получилось. Так вот, будь у меня тут такие дикие, мы бы уже стену достроили, вот уверен. Ко всем можно найти подход, а уж к такой рабочей силе я бы нашел на чем подкатить.

Потом речь опять зашла о горе, и на этот раз рассказчики выдавали информацию чуть охотнее. И про огненных монстров поведали, и про то, насколько эта гора велика, и что по преданиям раньше из ее вершины лился жидкий огонь и тогда чуть не были истреблены все окрестные города и деревни.

— Там опасно, огонь рвется из-под ног и никогда не знаешь, вернешься ты с пеплом или сам в пепел обернешься. Да кроме огня есть и другое, — старший снова нахмурился. — У горы, где желтая сыпкая порода, особенно часто из нее заводятся ходуны… Ну, големы по-вашему. Мелкие, но злые.

— Погоди, желтая? — перебил я его.

— Ну да, ее там много. Так вот…

— Не-не. Желтая и сыпучая? — мастерок я отложил, сейчас не до кладки. — А если бросить ее в костер, она горит синим, бледным таким, что днем и не разглядишь?

Третий вылез из шубы уже по плечи, а широкий закрыл рот.

— Да, — подтвердил Урдах и скривился так, что переспрашивать расхотелось. — Сначала течет, потом горит. Дым кусается. Нос после него три дня мертвый.

— Големов из нее огнем не трогают, — вставил старший. — Кто пробовал, тот кашлял до самых дождей.

Спокойно, цвет и сыпучесть еще ничего не доказывают, но синее пламя с едким дымом я знаю только за одним камнем, и почти наверняка это сера, а последнее сомнение снимет система, когда будет что ей предъявить. Этого порошка моя будущая резина ждет с самого похода, без него она так и останется смолой с норовом. Да и какая резина, ладно бы, хрен с ней. Помимо резины есть еще куча неочевидных для местного населения применений.

А голем, целиком слепленный из такого добра, в моем понимании называется доставкой, только делиться этим соображением с людьми, у которых к горе свой счет, явно рановато. Просто если это аж голем, то и сера там будет какая-нибудь особая, вот я про что.

— А вы ею не торгуете часом?

— Нет, зачем она вообще кому-то нужна? — южане развели руками, причем третий сделал это, не вынув наружу ни пальца.

— Мне нужна, очень, — выпалил я быстрее, чем стоило бы перед торгом. — Везите сколько сможете, всё куплю. Если раньше сам ее тут не добуду.