Глава 6

Сижу я, значит, за валуном, смотрю на горшки и изредка поглядываю на здоровенную псину. С ней ведь явно что-то не так, и заметно это сразу, достаточно отвлечься от варки. Застыла истуканом, даже уши не шевелятся, снег на загривке не тает, и пар от морды не поднимается, хотя у меня самого изо рта валит, как из бани.

Живое так не стоит, и выходит, что добрались мы до пустых, про таких нам заранее рассказывали. Ну и ничего неожиданного тут нет, сами как-никак к Пустоте топали, где-то здесь это добро и должно начинаться, всё по заветам егерей.

Над головой просвистела стрела, это Вельт высказался со своей сосны, и правильно, предупредительные выстрелы тут никому не нужны, с такими гостями вежливость ни к чему, не до гуманизма. Вошла она волку в грудь по самое оперение, туша завалилась в снег… и поднялась обратно, без единого звука, так и не заметив древка.

— Основы на наконечнике не осталось, — Вельт спустился и растопырил пальцы, разглядывая их с глубоким недоумением. — Досуха высосало. Будто и не вкладывал.

— Да если бы и осталась, что с того? — Кейн клинка так и не опустил. — Ты ему грудь пробил, а оно все равно не дышит, твоя затычка ему и не мешает.

Тут он прав, егеря тоже упоминали, что колющее оружие против таких работает слабо, дырка этой туше что есть, что нет. А ведь стоит отметить, что даже после попадания волк нападать не стал. Торчит себе среди сосен и смотрит немигающим взглядом, и тянулось это разглядывание добрую минуту, потом сообразил что-то свое, развернулся и ушел. Неторопливо еще так, то ли мы ему наскучили, то ли выводы у него уже готовы.

— Доложил, — Кейн наконец опустил оружие, и слово это мне не понравилось от первой буквы до последней, есть в нем что-то до того меткое и правдивое, что неприятно становится вдвойне. — Всё, сворачиваемся. Рей, туши кухню.

— Пять пар осталось! — Внутри всё запротестовало наотрез, ну еще бы, других таких условий мне никто не предложит. — Среда идеальная, второй такой лаборатории у меня не будет! Каждый горшок, между прочим, кусок будущей обороны деревни!

— А каждая минута здесь кусок наших шкур! — рыкнул Кейн, но по глазам видно, что считает. Додумал и махнул рукой, — Ладно. Варишь, мы собираем лагерь. Но как скажу, уходим сразу, хоть с недоваренным.

Больд тем временем невозмутимо доламывал о колено последние палки и ровнял поленницу.

— Ты думаешь, нам тут еще до завтра костры жечь? — покосился на него Кейн.

— Так пока не пришли, чего зря стоять, — пожал плечами здоровяк и продолжил свое занятие как ни в чем не бывало.

Ну а я нырнул обратно в укрытие, и понеслось. Слизь вываливалась из горшка цельным комом, и я разгонял ее жердью по дну, чтобы легла ровнее. Глицерин заезжал наверх, в люльку, веревка находила ладонь уже сама. У бортов знай подсыпай снега с солью да перемешивай, каша там схватывалась исправно и тянула тепло без перебоев, а горшки от прицепа я таскал по две пары за заход, прижимая локтем к боку.

Анализы я и без того давно забросил, единичек на них нет, так что работал на глазок, по пару и густоте, рука за ночь набилась, готовность я теперь чую чуть ли не ложкой. Пометки на бока ставить бросил, не до каллиграфии, мороз к этому часу набрал такую силу, что воздух на вдохе покалывает где-то в глубине, и даже пар над котлом стал жиже, скручивается, не успев толком подняться.

[Путь Созидания IV: 22% → 24%]

Платят, и ладно, хотя сейчас я бы предпочел наличные, единичками. Впрочем, единички тоже выплачиваются исправно, но уходят куда быстрее, чем набираются. Тут бы что-то серьезное построить, вот тогда прилипнет куда более существенная сумма.

Вельт снова забрался на свою сосну, только следил уже не за мной, а за лесом, и считал вслух, для Кейна, который носился по лагерю и сворачивал всё, до чего дотягивался.

— Четыре… Семь… — Вельт щурился в темноту. — Десять. Сбился.

Когда наблюдатель перестает называть точную цифру, счет уже ничего не решает, это доходит без пояснений.

Тележку никто не будил, но в какой-то момент она подняла пятак, понюхала воздух и встала. Доковыляла до прицепа, влезла в упряжь, подогнала его задом вплотную к кухне и теперь выжидающе топчется рядом, мол, чего возишься, грузи и погнали уже.

— Еще чуть-чуть! Ждите! — не знаю, зачем я это повторил, меня ведь пока никто не поторапливал.

Последний замес я сливал уже под взглядами. Между стволами, там, где час назад скучал один волк, теперь широким полумесяцем проступали силуэты, и пересчитывать их не хотелось совсем. Струйка глицерина иссякла, хлопья в котле осели, и крайние два горшка ушли в гнезда еще теплыми, горловины я примазывал на бегу, пальцем, не глядя, лишь бы дотерпели до деревни.

— Всё! Идем! — скомандовал я, вот только, судя по лицам охотников, это свое «всё» я выдал слишком поздно.

Бежать оказалось некуда, полумесяц сомкнулся за спиной в кольцо, из леса подтянулись новые твари, и Вельт их попросту проморгал, явились они с той стороны, где снега нет. На белом фоне точки видно издалека, а вот когда противник не спешит, не дышит и топает себе в темноте от дерева к дереву, засечь его одним только зрением почти невозможно.

— Отходим. Думаем, смотрим, — Кейн отвел нас к валуну, за которым я варил, и спорить никто не стал.

Спустились в разлом всем составом, я с охотниками в середине, прицеп притерли к краю, Больд встал у стенки с топором. Тележка улеглась возле колес и на всякий случай что-то жует, паниковать она явно не собирается, а вот картина наверху, если выглянуть, откровенно не радует.

Тварей там сотни, конца строю не видно, и сколько ни вглядывайся, из темноты выплывает пополнение. Больше всего волков, за ними десятка два лосей, чуть на отшибе горой темнеет медведь, а позади всех маячит что-то низкое и длинное из глубокого леса, ног у него шесть, и про такое, похоже, даже охотникам рассказать нечего, Кейн глянул туда и промолчал.

Все до единого в инее, и у некоторых с комплектацией беда. У ближнего волка нет нижней челюсти, на ее месте висят смерзшиеся лохмотья, у зверя по соседству, с виду вылитого осла, только с рогами, из бока выдраны ребра, дыра такая, что кулак пролезет. Ну зомби же, в самом-то деле, у нас про таких снимали каждый второй фильм.

Хотя вконец разваленных среди них нет, лапы и хребты у всех целы, и тухлятиной, что сразу заметно, не воняет вовсе. А из этого следует, что ребята все-таки смертные, и совсем не обязательно палить каждому из дробовика в голову, чтобы прикончить окончательно.

Догадки насчет запаха крутились у меня давно, еще с рассказов егерей, а теперь получили подтверждение. Похоже, пустых берет под контроль кто-то или что-то, но годятся для этого лишь те, у кого уцелели внутренние структуры, каналы Основы. Стухнет животина или развалится в бою, и управлять ею станет нечем, вот они и работают строго на морозе, гуляют по холодильнику, пока не завоняли.

Беру как рабочую теорию. Заодно и с уколами всё встает на свои места, попробуй попади в тонкий канал, а кровопотеря их не волнует в принципе. Зато рубануть топором совсем другое дело, минус половина организма, а вместе с ней и все структуры разом.

И что самое поганое, они не нападают. Дошли шагов до тридцати, встали и смотрят, сволочи.

Хотя… а им ведь и не надо нападать. Зачем им наши потрепанные тушки, когда можно подождать совсем немного и получить целенькие и готовые к подчинению? Егерского здоровяка никто не добивал, из него выпили всё до дна, и он лег сам. Вот их работа, вот почему они умеют ждать. Мы для них не противник и даже не добыча. Мы бурдюки, и кран уже открыт.

[Основа: 7/50]

Туман пополз по земле в разлом и набрался уже по щиколотку, а холод теперь не снаружи, он сидит внутри, в самой середине груди. Кейн с Вельтом уселись спина к спине, экономят каждую каплю. Больд пристроил корзину и уложил топор поперек колен.

[Основа: 5/50]

— Долго так простоим? — поинтересовался я у Кейна, лишь бы не молчать.

— Нет, — не стал врать он и даже не обернулся.

Ну, раз за проживание тут все равно приходится платить, потрачу что есть хоть с пользой. Выбрал ближнего волка, того, что без челюсти, и запустил анализ.

[Анализ объекта…]

[Анализ завершен]

[Объект: не идентифицирован]

[Основа в объекте не обнаружена. Идентификация невозможна]

Ну вот, приехали, система не видит того, кто стоит в тридцати шагах и смотрит мне в лицо, для нее его попросту нет. А значит, и все мои построенные на Основе козыри против этой публики весят ровно ничего.

[Основа: 2/50]

[Основа: 0/50]

Плашка коротко мигнула и погасла, и впервые за всю здешнюю жизнь интерфейс замолчал. Слабости, как ни странно, нет, есть тишина, в цеху так выключают станок, он гудел годами, и только после этого слышно, что в ушах звенит.

Так какого хрена, Серега?

Встряхнул головой, проверил, но нет, вокруг спокойно и даже как-то мирно, что ли. И сквозь эту глухоту одна за другой полезли мысли, которым я раньше хода не давал.

Я ведь спал на свинье под открытым небом. Не потому что ночевать негде или свинья слишком понравилась. Нет, она неплохая и в качестве подушки подходит идеально, тут дело в другом. Дом я так и не достроил, вот что неправильно.

А ведь мог приютить ее у себя, а сам спать под крышей и в тепле. Унитаз, гордость моя, стоит неустановленный уже хрен знает сколько. Душа нормального нет, хотя душевую я сам же в список вписал и сам же задвинул куда подальше. И ведь можно было сделать всё это без малейшего ущерба остальным проектам, просто потратить чуть больше денег, а их у меня жопой жуй, копятся быстрее, чем я успеваю придумывать, куда девать. Даже нынешние затраты на производство плит и много чего еще только могут показаться затратами, на деле это инвестиции и в ближайший год они не просто отобьются, а преумножатся в десятки раз.

Вокруг тем временем ни единого движения, мертвые не переминаются с ноги на ногу, застыли каждый на своем месте, и обращать на них внимание неохота.

И Лирка, кстати, очень даже ничего девка. Ее при мне, между прочим, переотдавали какому-то длинному из Тобасовой компании, и что я? Да ничего, даже не обиделся толком, у меня горн остывал. Да и кроме нее в деревне есть на кого посмотреть. Или в городе, чего уж там.

Или вот Эдвин, его я пустым видел аж два раза, после лечения Суриковой матери и после егеря, которого мы с ним, считай, с того света вытаскивали. Тихий, аккуратный дед, общается вполне адекватно. А наполненный он дерьмом в людей бросает и с березами обнимается. Вот и вся разница между полоумным травником и нормальным стариком, уровень в баке.

И у меня, выходит, конструкция та же, просто бак другой формы. Основа мной не управляет, врать не буду, тяга эта моя собственная, Серегина, с ней я и помер в прошлый раз. Но Основа выкручивает ей звук на полную, и за этим ревом я себя не слышу уже месяца два, не меньше. И чем выше запас, тем сильнее давит, с каждой ступенью я отдаляюсь от себя самого еще на шаг.

Эдвином к старости становиться никак нельзя. Пути не выключить, да я бы и не стал. А вот топливом для них на все сто процентов быть вовсе не обязательно.

Вскинул я глаза, а за кольцом, на каменной осыпи, стоит разумный. Человеческий силуэт в доспехе из бронзовой чешуи, пластинки тускло поблескивают в снежном свете. Забрался он выше всех и смотрит сверху вниз, на сгрудившихся в яме людей.

Вот он, значит, пастух, точь-в-точь по егерской истории. Такого они тогда порубили, а стадо потери даже не заметило, выходит, убивать его нам без толку. А ему нас есть зачем, да и куда спешить, кран-то открыт.

Ага, как же, хрена вам, полуфабрикаты замороженные! Пришли позырить? Так получите представление, потом будете зашивать друг друга или собирать вон, по верхушкам сосен! Сидеть и ждать, пока Основа вытечет из тела вместе с жизнью, удел практиков, у которых кроме нее ничего нет. А тут Сергей с супом!

Два горшка со стабильностью ниже сорока прикопаны в десяти шагах от котла, я их туда сам и пристроил. Готовый суп в прицепе трогать нельзя, он поедет в деревню весь, до последнего, а брак на то и брак, чтобы оставить его тут.

Выполз я из разлома, и на нуле меня ощутимо мотает, ноги ватные, земля подплывает под подошвами.

— Куда, дурной? — Кейн ухватил меня за плечо, но его и самого шатает, веки тяжелые, того и гляди уснет стоя.

— Готовьтесь, — я стряхнул его руку и пошел.

Твари не отреагировали никак, цедят свое дальше, только пастух провожал взглядом каждый мой шаг. Ну а я спокойно дохрустел, руки слушаются через раз, пальцы промерзли насквозь, но в горшки вцепился обмороженными культяпками намертво. Выковырял из сугроба один, глазурь обледенела, хват не держит, так что в итоге обнял его, как арбуз, кое-как примерился и размахнулся всем, что осталось от подростка без единички в баке.

— Да хрен вам! — гаркнул я и метнул его прямо в строй. — Хрен вам, говорю!

— Ложись!!! — заорал Кейн, и все вжались в разлом, а Больд накрыл собой корзину.

Высовывались мы после долгой и позорной тишины по одному, отряхиваясь от налипшего снега, а посреди орды ни воронки, ни раскиданных туш, горшок ушел в сугроб по горлышко, и торчит там теперь одна аккуратная лунка. Снег погасил удар, о камни бы рвануло, а пухляк сожрал всё. Больд поднялся последним, первым делом проверил корзину и только потом оглядел лес.

А пастух на осыпи чуть наклонил голову набок, первое его движение за все время, и теперь, надо думать, пытается понять, что за дебилы ему достались, твари тянут, люди кидаются посудой, свинья жует.

— Это… пристрелочный, — пояснил я в пространство, а то стало как-то стыдно перед древним окорочком.

Вельт снял лук со спины, и задачка перед ним встала гадкая. Цель закопана с головой, снаружи одна лунка, прицел приходится брать по памяти, пальцы на морозе колодой, а Основы нет даже на глаза. Весь поход он бил влет на одном заряде, а теперь тетиву тянет обычный продрогший человек. Первая стрела ушла точно в лунку и беззвучно утонула в снегу.

— Ниже на палец, — не удержался Кейн, и Вельт глянул на него так, что я предпочел бы встретиться взглядом вон с тем дохляком.

Вторая стукнула вскользь по глазури и даже искры не высекла. Я мысленно достал заброшенную табличку и записал Вельту минус два.

— Еще слово, и третья твоя, — процедил Вельт и потянул из колчана следующую.

* * *

Староста стоял над северными воротами и смотрел в поле, туда, где за столбом силы чернела опушка. Караульные этот пролет обходили по дальней лестнице, хотя никто им этого не приказывал, просто после заката он теперь всегда тут, и соваться к нему в такой час желающих не находится.

Герда поднялась наверх, окликать смысла нет, он даже не оглянулся, ее походку он узнает из сотни. Она встала рядом, накрыла его плечо ладонью, и под рукой тут же открылось всё, что муж с самого утра закапывал в хлопоты и распоряжения.

Сверху лежит обычная дневная накипь, наряды на ров да доклады со складов, этим он и забивал себе голову до сумерек. А сразу под ней ворочается то, что он весь день отодвигал, ноющее или даже зудящее беспокойство пополам с бесконечным «а что, если».

Слишком многое подвешено на новую затею мальчишки, на горшки, которые тот уехал варить к самой Пустоте, а другого оружия такой мощи у деревни нет и взять неоткуда. Голыми руками эту мертвечину не удержит никто, хоть целую армию нагони, хоть лорда самого сюда посади.

Тот, положим, старым сказаниям верит накрепко, умчался за своим огнем и был таков, только мужу подобная роскошь не по карману, за его спиной люди, и считает он вещи попроще, хватит ли телег и примет ли город такую ораву посреди зимы. Дальше лезет и вовсе невеселое, не разумнее ли сняться всей деревней с места и перезимовать на юге, за чужими стенами, а по весне вернуться к тому, что уцелеет.

А в самом низу, под всеми прикидками, лежит еще одно, и туда он сам предпочитает не заглядывать. Болит у него не за стены и не за запасы, а за тех, кто сейчас где-то там, где лес по ночам потрескивает от мороза, за мальчишку с охотниками, да и за свинью в придачу. Трогать это Герда не стала, у всякого человека должен оставаться угол, в который не пускают даже жен.

Деревня под ними досматривает первые сны, над крышами стоят прямые дымки. Волосяны на шестах уже накрыты ведерками с влажным мхом и почти не светят, кузня нынче затихла раньше обычного, а ведь Дагна последние вечера колотит по железу дотемна, тоска по Больду выходит у нее через молот. В поле за воротами ведет свою единственную ноту столб силы, от него сбегает к деревне бледная ниточка огоньков, магистраль в канаве, в темноте ее видно лучше всего. Под этот звук здесь давно научились засыпать, пока он тянется, хозяйство живо.

— Всё хорошо, не переживай, — проговорила она тихо. — Справится. Он в себе уверен. А я уверена и в нем, и в ребятах…

Как раз в этот момент север вспыхнул ей прямо в лицо. Низко над горизонтом изнутри засветились облака, широко, на полнеба, секунды через две всё погасло, и звука после не пришло никакого. На стене не дышал уже никто, караульный с крайней башни успел выкрикнуть полслова и подавился остатком, а у Герды недосказанное так и застряло на языке.

Дальний мятый гром дополз только спустя десятки вдохов, летом такой принимают за чужую грозу и от покоса не разгибаются. Зато следом очнулся столб силы, басовито загудел, а такого за ним не водилось никогда, огоньки в канаве зачастили и побежали рябью к самым воротам, аж зубы заныли, а внизу уже застучали двери, и кто-то выскочил на улицу в чем спал.

Муж медленно повернулся и терпеливо ждал, так у них заведено всю совместную жизнь, на любой его вопрос ответ у нее готов раньше, чем он прозвучит, слышит она всегда и всех. А тут ей отозваться нечем, такого за все годы не случалось, если уж его чутье туда не дотягивается, то ее и подавно, не по человеческой мерке такие расстояния. Ясно ей ровно одно, хоть радости в том и нет, силы там только что было столько, сколько в одном месте не собирается вовсе, а теперь оттуда не доносится ничего.

Он помедлил еще немного и отвернулся обратно к северу, других ответов сегодня не предвидится. Герда опустила руку, но никуда не ушла, ждать им теперь вдвоем до рассвета, и загонять тревогу на дно больше не нужно ни ему, ни ей.

* * *

В себя я приходил по частям, сперва вернулся тонкий сплошной писк в ушах, потом сверху начала оседать снежная пыль, подняло ее, не иначе, до самых крон, и она висела над разломом столбом, укладываться не спешила. Лежал я за валуном и хоть убей не помнил, как ложился, мало того, по всем прикидкам находиться мне полагалось не здесь, а вон там, шагах в десяти, перемещался я, стало быть, по воздуху и не своими силами.

Приподнялся, с плеч посыпалась мерзлая крошка, земля пополам со льдом и снегом, следом скатилась пара веток, а напоследок я выплюнул кусок шишки, про нее мне и самому ничего не известно. Впрочем, всё это мелочи, разглядывать себя будем дома.

А вокруг творилось такое, что писк в ушах мгновенно отошел на второй план. Ближний сектор просто кончился, строй там был плотный, и передних вынесло волной и осколками их же соседей, между нами и ордой зияет перепаханная дыра шагов в сорок, и в ней ни одной целой туши, зато на окрестных соснах кое-что из обещанного мною уже развешано. Дальние ряды даже не шелохнулись, ни шага назад, ни звука, только иней на холках поблескивает.

[Основа: 1/50]

[Путь Разрушения IV: 5% → 25%]

Двадцать процентов за один горшок, расценки по высшему разряду. Премию, правда, выдали единичкой, не разгуляешься, но спорить с кассой некогда, да и не с кем.

Тут и до пастуха дошло, что взять нас измором уже не выйдет, бурдюки внезапно отрастили зубы. Он шевельнулся там, наверху, и зверье кинулось вперед сразу со всех сторон, молча, и от этой немоты продрало сильнее любого воя.

— Пошли!!! — рявкнул Кейн.

Тележка рванула с места так, что брякнули горшки. Я заскочил на крышу прицепа, благо она плоская и конопаченая, держаться есть за что, а второй брак-горшок выдернул из сугроба уже на бегу и прижал к животу. Кейн с Вельтом заняли фланги, Больд пристроился замыкающим, и колонна проскочила в пробитую дыру, причем свинья рулила в нее без всяких команд, разве что уши сложила.

В проломе нас встретили недобитки, кто на трех лапах, кто ползком, и здесь уже за дело взялся Больд. Смотреть на это было жутко, топор ходил без остановки, и каждый взмах разносил очередную тушу на куски, причем Основы там не было ни капли, Пустота забрала ее целиком, осталась голая дурь, но и ее Больду отмерили щедро.

— А мне нравится! — проорал Больд, разваливая кого-то мерзлого. — Я теперь весь нормальный!

На самом выходе из коридора ему под ноги метнулась тварь помельче, то ли лиса, то ли собака, не разобрать, и впилась в ногу мертвой хваткой. Оторвать ее не вышло, челюсти у таких не разжимаются в принципе, их можно только расколотить, что Больд и проделал обухом в три удара. Да только нога уже распорота, сапог потемнел, и осел он на колено так грузно, что гадать не приходится, зацепило что-то важное, сухожилия скорее всего. Корзину он стряхнул с плеч, чтобы не мешала, и котлы запрыгали по снегу.

Из кустов выскочили еще два волка и встали поперек тропы, но вмешался Кейн, я и рассмотреть ничего не успел, два коротких росчерка, и дорога открылась. Зверья вокруг прибывало, Больд с колена отбивал наседающих, крошево летело веером, а на место разбитых лезли свежие, и напор только рос.

— А ну вставай! — зарычал Кейн, вгоняя нож в горло кабана, хотя тому, кажется, на такое плевать. Перехватил рукоять поудобнее, надавил всем телом, крак! И башка отвалилась.

— Я их задержу! — взревел Больд, разворачиваясь к орде. — Бегите! Всё равно бежать не могу. А вы несите домой горшки!

— Дурак что ли? Не можешь бежать — быстро ползи! — Вельт дернул его за рукав, но тот лишь отмахнулся.

— Бегите не от них… А от меня, — усмехнулся здоровяк, и в глазах его сверкнули красные искорки.

Оно и понятно, Основу из такого всю не выкачаешь, где-то на дне все равно плещется цистерна-другая, и наружу она прыснет ровно в тот миг, когда его выведут из себя.

Больд, возможно впервые в жизни, попробовал разозлиться по собственной воле. Зажмурился, шумно засопел, шея пошла буграми, по плечам проскочили искры, одна, вторая… и всё. Пустота допивала его быстрее, чем он успевал раздуть злость, всю жизнь он держал Основу в кулаке, боялся выпустить, а когда она понадобилась позарез, тянуть оказалось не из чего. С цистерной я, пожалуй, малость погорячился. Больд открыл глаза и на полсекунды растерялся по-настоящему, такого лица я у него не видел еще ни разу.

А Тележка даже выпрягаться не стала, сдала назад прямо с прицепом, меня чуть не смахнуло с крыши, разогналась и с разбега снесла Больда с ног, а пока он соображал, что это сейчас было, сцапала его зубами за бороду и поволокла за собой. Дури хватило, тундуков она на днях сожрала на такое с запасом.

— Пусти, дура! Я же их!.. Да пусти, кому говорю! Бородой же!.. — Больд молотил свободной рукой по снегу, только впустую, свинья держала его не слабее давешней лисы, зато топор по-прежнему сидел у него в ладони.

Началась свалка на полном ходу, позади ломилась орда, из нее по одной выдвигались быстрые тени, волки в инее, эти бегать умеют. Прицеп пер напролом, рессоры Ольда глотали кочки, рядом по снегу на собственной бороде ехал наш арьергард с топором в обнимку, поначалу он пробовал упираться пятками, выпахал две борозды и смирился, дальше катился молча, со всем возможным достоинством. Ну а моя позиция не поменялась, горшок зажат между колен, в руке ложка, ее я выхватил из корзины впопыхах, больше спасти ничего не удалось.

Брак мой на морозе загустел до плотного желе и выколупывался ложкой, как слизи и положено, порции шли одинаковые, хоть на весы клади. Первым под раздачу угодил зверь, которого вынесло из-за деревьев сбоку, не то рысь, не то хряк, клыки от одного, ноги от другого, и имя рысехряк прилипло к нему само, уже на замахе. Черпанул, метнул с проворотом, и впереди гулко хлопнуло. Ложка, конечно, не фугас, но рысехряка опрокинуло и размотало по кустам, а заодно раскидало тех, кто напирал следом, и погоня на пару мгновений спуталась.

Снег под колесами вскоре оборвался, варили-то мы на самом краю, у границы, и глушить мои гостинцы стало нечему. Целиться, правда, особо не получалось, метание ложкой прицельной стрельбой не назовешь даже из вежливости, главное закинуть подальше, а там как повезет.

Голова сама вела учет, ложек в горшке штук сорок-пятьдесят, если брать по чуть-чуть, тварей позади заметно больше, арифметика не в нашу пользу. Единичку, которую система отсыпала за первый горшок, вытяжка успела слизать обратно, так что воюем тем, что есть, и расходовать ложки стоит лишь на тех, кто дотягивается.

А частичка Корша в голове монотонно зачитывала инструкцию, к открытому пламени ближе трех метров не подъезжать, груз при тряске не перевозить. Докладываю, Корш, мчусь верхом на нитроглицерине по пересеченной местности и отстреливаюсь от мертвецов столовым прибором. Распишусь по возвращении.

Одну порцию я отправил прямо под ноги двум волкам, которые уже подбирались к Больду, рвануло между ними, и обоих разбросало в стороны. Сам Больд всё это время орал не умолкая, то на свинью, то на тварей, и по напору было ясно, помирать он передумал.

Следующую я зачерпнул погуще и выбрал цель посолиднее, засадил в ствол сосны у самой тропы. На вид трухлявая, померла, наверное, еще в том году, и ей почти повезло, промазал я на целый метр. Но хватило и этого, низ разлетелся трухой, дерево качнулось и медленно повалилось, по счастью не в нашу сторону, и перекрыло погоне проход.

[Путь Разрушения IV: 25% → 27%]

Хорошо сосна упала, явно по кому-то пришлась, даже система свои два процента накинула без напоминаний.

На одной из кочек прицеп подбросило, и ложка с очередной порцией ушла не вперед, а вверх, прямо к люку с товарными горшками. Поймал я ее варежкой уже в воздухе, и сердце на мгновение переехало куда-то в горло. Вслух никто ничего не добавил, только Вельт обернулся, и взгляд его я еще долго чувствовал спиной, так что замахивался я с тех пор исключительно против направления движения.

Впереди между стволами тем временем наползало белесое, широкий язык тумана заходил нам наперерез.

— Правее бери! — выкрикнул Вельт, и Тележка заложила поворот, не сбавляя хода, а горшки в гнездах жалобно охнули.

Компас, выходит, не врал, щупалец у Пустоты несколько, и одно из них только что отрезало нам короткий путь домой.

Время слиплось в одну сплошную гонку. К рассветным сумеркам основная масса начала отставать, сперва пропали из виду лоси с медведем, за ними рассеялась мелочь, и только волки шли по следу час за часом, днем серыми тенями на пределе видимости, а к вечеру парами тусклых огоньков между стволами. Больда Тележка отпустила, когда позади стало пусто, и дальше он хромал сам, опираясь на топор, как на клюку. Суп в горшке к тому времени кончился, последнее я выскребал по стенкам, и уходило оно уже не в толпу, а строго по ближним.

Тележка на ходу зыркнула на ложку и выразительно облизнулась.

— Всё, кухня закрыта, — развел я руками. — И не смотри, Тележка, ложку не отдам, она теперь для другого.

До горячего прудика мы дотянули в непроглядной темноте и на одном упрямстве, обратный путь я толком не запомнил, в памяти остались одни стволы да сбитое дыхание. Зато на подходе случилось то, ради чего стоило оглянуться напоследок. Волки дошли до какого-то им одним видимого рубежа и встали, будто уперлись в забор, постояли, не шевелясь, и один за другим развернулись обратно. Значит, насчет тепла я угадал, этому воинству нужен мороз, а земля, которая греет снизу, для них закрытая территория. Теория подтверждена окончательно, жаль одно, хвастаться ею некому, все заняты тем, что переставляют ноги.

Стоянка в этот раз вышла условная, ни шатра, ни корзины, всё наше хозяйство умещается в прицепе. За ногу Больда взялись не откладывая, Кейн распустил на полосы запасную рубаху, Вельт стянул края раны, и оба сошлись на том, что жить будет, но побегает нескоро. Больд, понятно, порывался сторожить первым, его уложили в четыре руки, и он, что удивительно, не упирался, вырубился на середине возражения.

Тележка заняла свое место на мелководье, и с нее на глазах сходила изморозь, пар над ней висел плотнее, чем над прочей водой. Кейн пересчитал, что осталось от поклажи, и только головой качнул, итог там короткий. Из еды уцелели одни медовые кубики, и даже на них никто не смотрел, кусок не лез ни в кого.

Сам я сполз в купель, когда остальные уже затихли, и ушел в воду по уши. Оттаивал я медленно, промерз, похоже, до костей, и первое время вода казалась мне едва ли не прохладной, хотя парила она вовсю.

[Основа: 0/50 → 1/50]

Единичка вползла на счетчик со скрипом, минут через пятнадцать, не раньше, и вместе с ней в голове затеплился знакомый зуд. А вот бы здесь курорт-крепость, стену по гребню, купальни террасами, въезд со стороны…

Поймал я себя за руку на половине мысли. Вернулась, значит, вместе с первой же единичкой, даже не постучавшись. Ну, здравствуй, родная. Теперь я хотя бы знаю, как с тобой разговаривать и когда тебя слушать не стоит. Сергей-то тоже вернулся, и теперь его не прогнать.