Глава 10

Прицеп поскрипывал на кочках, и всякий раз у меня внутри что-то сжималось, хотя рессоры Ольда за всю дорогу не подвели ни разу. Беспокоят меня вовсе не они, а пассажирка. Старшая из принцесс забралась на крышу прицепа еще под скалой и слезать с тех пор не собирается, лапки сложила и глядит вперед так невозмутимо, будто это она везет нас домой, а не мы ее. Размером она вымахала куда больше мелкой, и для нашего транспорта это, мягко говоря, перебор.

Мнения Тележки, понятно, никто не учел, и обиду свою она не скрывает. Тянет исправно, но на привалах задирает пятак к крыше и вздыхает так тяжело, что у пассажирки вздрагивают усики. Причем даже стакан меда помогает всего минут на пять, потом снова начинаются эти тяжелые вздохи. На подъемах свинка упирается всеми четырьмя лапами, и я бы на ее месте тоже ныл, хотя Больда она тащила волоком несколько километров и даже не пискнула.

А вот зачем пчела едет с нами, я так и не понял. Королева на прощание щелкнула, и на этом все объяснения закончились, а сама принцесса помалкивает, разве что недовольно гудит на поворотах, когда прицеп кренится.

Версий у меня набралось уже несколько, и чем дальше иду, тем меньше нравится каждая. Может, ее приставили к долгу, волос-то я пообещал, вот и катится с нами приемщица, проследить, чтобы мешки с обрезками не похудели по дороге. Или ее прислали с проверкой к младшей, и тогда дело плохо, зазор под керамзит в башне до сих пор пустой, а за такое, чую, по головке не погладят даже у пчел.

А то и вовсе того хуже, вдруг она с концами переезжает в качестве оплаты за ремонт полки? Это что же получается, второй дом строить? А мой дом когда? У меня самого один каркас торчит, а тут уже очередь из жильцов выстраивается. Хотя если не получится ее вытурить, пусть вон с сестрой как-то ютятся, а то я видел, сколько там этих принцесс, так и до многоквартирного улья недалеко, с общим подъездом и лавочкой у входа, чтобы было где сидеть ко мне задом всем составом.

Кейна, в отличие от меня, ни один вопрос не мучает, хотя пчелы утащили у него шнурки все до единого, из сапог и даже из штанов, так что идет он теперь переваливаясь, одной рукой придерживает пояс, а голенища хлопают на каждом шаге. Теперь хотя бы ясно, откуда в той охапке в улье взялись веревочки, которых в нашем хозяйстве отродясь не водилось. Во второй руке у Кейна восковой стаканчик, мед в нем кончился еще у скалы, но выбрасывать его он не собирается, жмурится на солнце и довольно причмокивает.

— Ты хоть понимаешь, что тебя обобрали? — не выдержал я, когда очередное голенище сползло ему до щиколотки. — я вообще твои шнурки не просил нести, да и как-то не задумывался о них…

— Кто, пчелы? — Кейн искренне удивился и даже стаканчик от лица убрал. — Так они ж заплатили. Мёд, Рей! Свежий, прямо из сот. А шнурки новые нарежу и сплету, невелика потеря.

— А штаны? — я выразительно глянул вниз.

— А их держу, — он подтянул пояс повыше и с достоинством двинул дальше. — Ради такого меда я бы и без штанов до деревни дошел.

Вельт шагает с другого боку прицепа и свой стаканчик несет двумя пальцами на отлете, загустевший мед тянется из него нитками. Пару раз Кейн предлагал помочь с остатками, и оба раза натыкался на такой взгляд, что вопрос закрывался сам собой.

Больда обобрали скромнее, зато нагляднее, корзину без ремней он теперь тащит перед собой, колокольчики свешиваются ему на пузо, косматка щекочет подбородок. Хромает он куда меньше прежнего, горячий прудик свое дело сделал, и улыбается так широко, что я даже не уверен, заметил ли он вообще пропажу.

Принцесса на корзину косится постоянно, и стоит Больду подойти к прицепу поближе, как она разворачивается на крыше всем корпусом, усики тянутся к цветам, и вся наша повозка ходит ходуном.

— Не тебе, — предупредил я в очередной раз и для верности погрозил пальцем. — Это младшей. Ты свою долю у матери получишь.

Пчела отвернулась с недовольным щелчком и до самого привала дулась, разглядывая лес.

Заночевали у ручья, и ужин вышел скромный, медовые кубики да мясо, которое Вельт добыл еще днем. Пассажирка и на ночь с крыши не слезла, так что Тележке пришлось устраиваться у колеса, откуда она полночи ворчала в сторону прицепа, а под утро все-таки сдалась и подкатилась к теплому боку Больда. Трава к рассвету побелела и захрустела под сапогами, и первая мысль у меня была вовсе не про пчел. Успеют ли наши со рвом, пока грунт не встал, вот что интересно, долбить мерзлоту кирками удовольствие сомнительное, а сроки у стены такие, что ждать весны никто не станет.

К деревне вышли на второй день, ближе к полудню, и по старой памяти я ждал, что сейчас за стволами откроется поле, за ним пчелиная башня и частокол. Опушка осталась позади, а вот поля за ней не оказалось.

Поперек тропы, шагах в двухстах от леса, лежит ров, причем не канава какая-нибудь и не траншея под фундамент, а настоящий оборонительный, шириной метра три с лишним, с откосами под ровным уклоном, и всерьез я его оценил, только когда подошел к самому краю. Глубина там в два моих роста, может чуть меньше, а на дне поблескивает ледок, вода натекла, видать, с недавних дождей. Землю из рва никуда не вывозили, она вся легла за ним утоптанным высоким валом, и тянется он в обе стороны, сколько хватает глаз.

А снаружи к нему уже прислонены плиты, пусть и не везде, местами насыпь пока голая, зато прямо напротив тропы из-за откоса поднимается серая стена без единой щели, и наклон у нее чуть наружу, ровно как мы с Коршем и обсуждали. Со дна до верхней кромки метров пять с лишним, и лезть по гладкому бетону желающих, подозреваю, не найдется ни среди живых, ни среди мертвых.

Тропа упирается в ров и сворачивает вправо, вдоль самого края, а на повороте вкопан столбик с дощечкой. Грамотных в деревне немного, поэтому на ней углем нарисованы стрелка в сторону заката и ворота, причем с решеткой, чтобы никто не принял их за сарай. Внизу мелкими буквами приписано «объезд», и почерк этот мне знаком до последней закорючки.

— Это что, нам теперь в обход? — Кейн с тоской уставился через ров, туда, где над валом торчат знакомые крыши. — Вон же она, деревня, рукой подать!

— По ходу, ворота перенесли, — я пожал плечами, хотя и самого слегка покоробило. — Если враг попрет с севера, ему топать подольше.

— Так мы-то оттуда и идем! — возмутился Кейн и едва не упустил штаны.

— Ну, значит, и нам подольше, — развел я руками. — Зато безопасно.

Кейн выразил свое отношение одним коротким словом и поплелся вдоль рва.

Дорогу здесь, надо признать, проложили на совесть, колея широкая, под две телеги, сверху отсыпано толченым кирпичом вперемешку с битым бетоном, и я даже наклонился, растер крошку в пальцах. Рыжая, с темными пятнами пережога, явно из Суриковых промахов, а среди нее попадаются серые обломки с усиками арматуры, не иначе какая-то плита не выдержала знакомства с землей. Брак на мостовую, как у нас заведено, и в отвал отсюда не уходит ни пригоршни. Утрамбовано всё так плотно, что колеса пошли ровно и Тележка впервые за день перестала сопеть.

Длину обхода я решил вымерить, благо ноги у меня за последние недели привыкли шагать одинаково, примерно по три четверти метра, так что я принялся отсчитывать про себя, сбиваясь, только когда у Кейна в очередной раз сползали штаны.

Ров тем временем загибает плавной дугой, вал за ним нигде не прерывается, и до западного угла, где вдалеке уже маячат какие-то столбы, у меня набежало под шесть сотен шагов, то есть метров четыреста с хвостиком. И это только одна четверть круга, если не меньше.

Шел я и улыбался, сам того не замечая, вроде и гордость берет, без меня справились, причем толково, а где-то под ней ворочается мелкая обида, мол, я тогда зачем. Хотя ответ на это у меня есть, и он мне нравится. Затем всё и затевалось, чтобы деревня думала сама и не бегала ко мне с каждой лопатой, и раз ров вырыт без моего присмотра, значит, всё было не зря.

Западный въезд вблизи оказался пока скорее обещанием ворот, ров в этом месте не прокопан, оставлена широкая земляная перемычка, края у нее укрепили кирпичом, а по сторонам проезда стоймя торчат две плиты, изнутри их подпирают брусья. Створки временные, из свежих досок с лесопилки, смолой от них несет на всю округу. А сбоку на перекладине висит вместо колокола перевернутый чугунный котел с колотушкой, и здесь я Коршу даже мысленно поаплодировал, тревогу из такого слышно до самой реки.

Один из стражников у проезда попался из новеньких, судя по форме боец из города, Кральд прислал подкрепление в связи с разросшимся оборонительным периметром. Но это я так, предполагаю только. Но хохма в том, что меня он не признал, зато оглядел нашу процессию от свиньи до пчелы и заранее перехватил копье поудобнее. Причем остальные стражники, вижу, узнали и сейчас тихо переговариваются у него за спиной, мол, смотри что сейчас будет и как сломается психика у бедолаги.

— Кто такие? Откуда? — наконечник уставился Кейну точно в пряжку.

— С севера, — он шагнул вперед, и пояс у него тут же поехал вниз. — Охотники, свои. Это мастер Рей, это Больд, а это…

— А чего у тебя штаны падают? — подозрительно прищурился караульный.

— Пчелы, — коротко бросил Вельт, и тот, к моему удивлению, полностью удовлетворился таким объяснением.

— Но… — стражник захлопал глазами, пытаясь хоть как-то сопоставить одно с другим, вот только неопытному пороговчанину это может быть не по зубам.

— Пропусти, дурень, это ж Рей! — хохотнул другой стражник, а остальные на него зашикали, мол, зачем комедию такую рушишь, но тот не обратил на них внимания. — С возвращением! А ров-то, видал? Замкнули, до самой реки, четвертого дня последний кусок докопали. Хорг потом сутки голос не мог найти.

Раз моя четверть потянула на четыреста с лишним, весь круг выходит километра на полтора, а то и все два, и вырыли его, пока мы ходили к Пустоте и обратно. Это ж по сотне метров в сутки, а если перевести на кубы, с такой шириной и откосами под тысячу кубов в день набегает. И всё это лопатами да носилками, и никто при этом не надорвался, по крайней мере насмерть. Ну, скорее всего, как минимум хочется надеяться на это.

За воротами открылась картина, ради которой стоило тащиться в обход. Между валом и старым частоколом лежит широкая полоса бывшего поля, и всё это пространство кишит людьми. Одни копают, другие таскают, и народу столько, что половину лиц я вижу впервые в жизни. Новенькие с обозов, выходит, без дела не сидят, разошлись по работам и вкалывают так, словно им за это еще и доплачивают. Хотя так оно и есть, человекодни-то в зачет идут.

А по гребню вала, сразу за плитами, тянутся рельсы, точь-в-точь как на частоколе, бревна ошкурены и стесаны сверху в ровную дорожку, а под ними поперек вкопаны вровень с землей короткие чурбаки. Насыпь, правда, свежая и к весне непременно осядет, рельсы поведет волной, о чем я себе сразу сделал зарубку, но пока колея ровная, и катается по ней всё, что только можно поставить на колеса.

Над нами по валу как раз прогрохотала вагонетка с щебнем, толкали ее двое, а третий бежал впереди и орал, чтобы освободили дорогу, хотя путь перед ним был свободен до самого поворота. Но все-таки проще бежать и орать, чем тащить двести кило груза, так что он отрабатывал во всю, лишь бы не поставили в толкатели.

Следом прокатилась еще одна, и на ней, к моему удивлению, ехали люди, человек пять, свесив ноги через борт, и все жевали. Смену, стало быть, теперь развозят по валу, и обедают на ходу, чтобы зря не терять времени.

А потом показалась она, и я встал на месте. На широкой низкой вагонетке лежит здоровенная бочка в кованых обручах, причем не просто так, а на двух роликах, с наклоном, горловиной назад. От задней оси к ней идет ремень, и пока всю конструкцию толкают, посудина медленно проворачивается, а внутри чавкает раствор.

Самая настоящая бетономешалка на ходу, и к месту приезжает уже готовый замес. Смотрел я на эту красоту и радовался за коллектив сквозь зубы, ведь такую штуку я и сам собирался придумать, просто руки не дошли.

Обратная сторона, правда, тоже вылезла сразу, стоит вагонетке замереть, как бочка останавливается, а раствор без движения начинает расслаиваться, тяжелое ложится на дно. Это у них, оказывается, предусмотрено, сбоку торчит рукоять, и парнишка на подножке крутит ее, пока остальные подставляют носилки. Вот только у ворот вал идет под уклон, вагонетку там разогнали резвее, чем следовало, бочка закрутилась вовсю, и из горловины веером плеснуло серым. Досталось всем, кто оказался ниже, а сильнее всех парнишке с рукоятью, он теперь в растворе по уши, только моргает, и глаза на сером лице кажутся вдвое крупнее.

— Придерживай на спуске, сколько раз повторять! — заорали с соседней вагонетки.

— Так она сама! — облитый сплюнул серым и обиженно шмыгнул носом. — Ольд обещал, что тормоз будет!

— Так ты им и работаешь, только хреново, — уточнили сверху, и вдоль вала прокатился гогот.

— Корш начертил, а ролики Рект точил, — со знанием дела пояснил ближайший землекоп, заметив, куда я смотрю. — Мы ее Коршевозом кличем. А Ольд уперся, мол, Ольдомес.

— Оба дрянь, — рявкнуло где-то неподалеку до того знакомо, что я невольно втянул голову в плечи, а землекоп мигом вспомнил про лопату.

Чуть дальше по валу ставили очередную плиту, и тут я не удержался, свернул поближе, уж больно хотелось глянуть, как они управляются с такой тушей. Размах, как выяснилось, у них серьезный. На рельсах стоит тяжелая вагонетка с подставкой бревен, так что плита лежит по диагонали. Рядом установили кран-треногу из бревен, наверху полиспаст, а по углам застыли четверо мужиков, и каждый следит за своей петлей, пока привезенную на телеге плиту медленно поднимают на веревках. Командир этого действа надрывается снизу без передышки, и по хрипу слышно, что далеко не первый час.

— Все четыре петли, слышите? Все четыре! Кто за две зацепит, того сам подвешу вместо плиты!

Судя по тому, как усердно мужики проверяют узлы, кто-то за это правило уже поплатился, и я даже догадываюсь, откуда в мостовой взялись серые обломки. На двух петлях такая махина провисает и трескается от своей же тяжести, про это я Коршу, помнится, твердил отдельно. Бетонная туша поползла вниз и встала на подушку из щебня, все разом выдохнули, а через мгновение треногу уже грузили на вагонетку и катили дальше.

Отсюда, с вала, деревню видно поверх частокола, и я наконец позволил себе толком оглядеться. Склад за это время подрос, второй этаж уже под потолком, а над ним торчат прутья под третий, по углам скрипят краны, и на самом верху кто-то оседлал балку и болтает ногами, пока снизу ему кричат, что обед давно остыл.

С юга, со стороны моего участка, тянется густой дым, причем из трубы, которой, когда я уходил, еще не было, значит, ангар под крышей и горны работают. Над лазаретом белеют свежие стропила, и Эдвину скоро станет где развернуться со всеми его одуванчиками.

— Глянь, Больд вернулся! — свистящим шепотом сообщили у ближнего костра, и услышали это, наверное, даже на частоколе. — Хромает. Ох, чего будет, когда он на площадь дойдет…

— Тихо ты! — шикнули на говорившего, и вся компания разом уткнулась в миски.

Больд так и не понял, кто его звал, и на всякий случай помахал всем сразу. Что у них там на площади, я выяснять не стал, своих забот хватает.

До северных ворот оставалось уже недалеко, и впереди показалась пчелиная башня. Выглядит она даже лучше, чем мне запомнилось, черепица на солнце темная и ровная, под свесом, в зазоре над кладкой, поблескивают пчеловоины, а изнутри идет низкий гул столба силы, который чувствуешь скорее ногами, чем ушами. Принцессы на крыше не видно, и я сам заметил, что выискиваю ее взглядом, хотя ничего хорошего от встречи не жду, как минимум в мою сторону опять развернется не та часть.

Позади вдруг низко затрещали крылья, весь прицеп закачался, и когда я обернулся, старшая уже поднималась в воздух. Рессоры облегченно распрямились, и Тележка от неожиданности присела на задние ноги.

Пчела прошла прямо над головами землекопов, и те посыпались кто куда, один с перепугу сиганул под телегу, второй уронил носилки себе на ногу. Набрав высоту, она выровнялась и басовито потянула прямиком к башне.

Села она грузно, на самый конек, ровно над столбом силы, и черепица под ней хрустнула так, что у меня свело зубы. Пару пластин с края сорвало, они проехались по скату и разбились у подножия, а пчела сложила крылья и замерла с самым хозяйским видом.

Тишина над полем продержалась ровно вдох, а потом с привратной башни заголосил рог, следом ударил набат, и деревня ожила разом. По рельсам частокола с обоих концов к северу зашуршали вагонетки с баллистами, расчеты на ходу натягивали тетивы и укладывали болты в желоба, и вскоре в сторону пчелиного жилья смотрело уже под два десятка орудий. Работяги на валу похватали кто лопату, кто кирку, а под самыми воротами выстраивались стражники со щитами.

Из-под свеса крыши высыпали пчеловоины, но на гостью не бросились, повисли над коньком и растерянно загудели, своя ведь, королевской крови.

— Не стрелять! — заорал я и побежал вперед, размахивая руками. — Свои! Это родня!

Слышно меня, понятно, не было никому, рог перекрывал всё, и я прикидывал, успеет ли хоть один болт сорваться, прежде чем на частоколе разберутся, что к чему. Пчела на крыше, между прочим, и в ус не дует, благо их у нее целых два, сидит себе и смотрит вниз, в широкий проем посередине ската, который когда-то оставили с расчетом на тещины габариты.

А из проема тем временем показалась голова, следом лапки, и на черепицу выбралась наша принцесса. Рядом со старшей она смотрится совсем крохой, едва ей по грудь, и вылезла она, судя по всему, разбираться, кто тут посмел садиться на ее крышу без спроса. Усики у нее встопорщились, а гул начался такой возмущенный, что даже рог на башне на секунду запнулся.

Старшая неторопливо подняла переднюю лапу и отвесила сестре смачный звонкий подзатыльник с оттяжкой, по всем правилам, так что хлопок разнесся над полем и долетел, наверное, до самого леса. Младшая присела на черепицу, и гул ее тут же оборвался.

И пока до кого-нибудь доходило, что здесь вообще произошло, старшая оттолкнулась от конька и тяжело полетела обратно. Землекопам пришлось снова падать, а она опустилась на крышу прицепа, и рессоры встретили ее страдальческим скрипом. Тележка обреченно выдохнула и даже оглядываться не стала.

Стало так тихо, что снова слышно, как гудит столб силы. Расчеты на частоколе застыли, так и не дотянув тетивы, а работяга, который нырял под телегу, высунулся наружу и поинтересовался у колеса, всё ли уже. Наша принцесса все еще сидела на черепице, потирая лапкой затылок, и впервые на моей памяти глядела не в сторону, а прямо на меня.

А, так вот зачем ее послали… Я же сам королеве жаловался, мол, дочурка меня кормой встречает, непорядок. Теща, выходит, сделала выводы и отправила старшую дочь за два дня пути, чтобы та вправила младшей мозги от лица всей семьи. Воспитание у них, что ни говори, поставлено, без лишних разговоров и с доставкой на дом.

Неловко вышло, наболтал я, а влетело ей. Зато и мне наука на будущее, пчелы всё понимают буквально и исполняют быстро, так что с ними надо поосторожнее. А от прицепа я тихонько отошел подальше, сверху на меня смотрят с каким-то нехорошим интересом, и версия про проверку уже не кажется мне такой надуманной…

Караульные наконец разобрались, кто здесь кому родня, и с частокола замахали руками, мол, отбой. У баллист нехотя ослабили тетивы, и вагонетки покатили орудия обратно.

Младшая так и сидит ко мне нужной стороной, и упускать такой случай глупо, второго раза можно и не дождаться.

Я вернулся к Больду и попросил корзину. Здоровяк легко протянул ее на вытянутой руке, а я принял двумя и все равно присел, цветы-то сидят в родной земле, а ее там с полгрядки.

До башни я доковылял с этим богатством и встал у подножия, рядом с черепками, которые обронила тут старшая.

— Это тебе, — пропыхтел я, подтягивая корзину поближе, и колокольчики над краем согласно закивали. — Еще с ухода собирался. А подзатыльник, если что, не от меня, я даже не жаловался, в общих чертах рассказал.

Помедлив, принцесса снялась с места и спустилась, но не к подарку, а ко мне, лицом к лицу, без всяких полуоборотов через плечо. Усики для начала ощупали косматку, а потом она обхватила край корзины передними лапками и сама взяла ее у меня из рук.

Удержать такую тяжесть ей было не по силам, и сверху слетели двое пчеловоинов, чтобы подхватить ношу с боков, потом присоединилось еще десятка три. Покачиваясь, вся процессия поплыла обратно на крышу, где принцесса сунула голову в колокольчики и кажется, подарок ей пришелся по вкусу. Вопрос только, как бы ей так сообщить, что цветы эти надо еще сажать вокруг башни. Хотя, может, пчелохорги справятся, копать они умеют, а удобрение уж сам принесу, ладно.

С прицепа за всем этим наблюдала старшая, и раз жвалы у нее молчат, урок, видимо, признан усвоенным.

Пока я торчал у башни, поднялись и северные ворота, и оттуда повалил народ, на этот раз не по тревоге, а прямиком к нам, и ждали нас тут явно не первый день.

— Взяла! — ахнули в первых рядах, и кто-то восхищенно присвистнул.

— А я говорил, Мульб врать не станет, — веско отозвался сосед. — К весне обернется, вот увидишь.

— Да погоди ты с пророчествами, вернулись же! — баба в переднике полезла вперед, раздвигая мужиков локтями. — А ты с той ночи, как на севере полыхнуло, ходил сам не свой и всем рассказывал, что там уже всё!

— Так я ж с надеждой! — обиделся мужик.

В кого должна обернуться принцесса, мне и знать не хочется, а вот ночь на севере интереснее. Получается, пристрелочный наш отсюда разглядели, и все это время, пока мы ползли домой, деревня косилась на лес и гадала, чего оттуда ждать, нас или наоборот.

Хорг добрался до меня первым, хотя шел, судя по выражению лица, вовсе не ко мне, а куда-то по своим делам, просто я неудачно оказался у него на дороге. Остановился он вплотную и, не говоря ни слова, постучал мне костяшкой по лбу, так он обычно проверяет опалубку на приемке, нет ли внутри раковин.

— Звенит, — прислушался он и удовлетворенно хмыкнул. — Значит, целый.

Приемка, стало быть, пройдена, брака не выявлено, хотя после такой прогулки я бы на его месте простучал еще и затылок, пустоты там вполне могли завестись. Но Хорг уже зашагал обратно к валу, по дороге набирая полную грудь воздуха.

— А вы чего встали, бараны⁈ Плиты сами себя не поставят! — загремел он на весь вал, и голос, который, по словам стражника, пропадал у него на целые сутки, вернулся, похоже, весь, да еще с запасом.

Дагна пробилась сквозь толпу с молотом в руке, видать, как схватила его по тревоге, так и забыла положить, и встала перед Больдом. Хромоту она увидела сразу, а потом взгляд ее поднялся выше и остановился на бороде, которая после свиного волока заметно поредела и топорщится теперь клочьями.

— Кто? — коротко бросила она, а свободной пятерней сгребла его за рукав.

Больд промолчал и виновато покосился на свинью, а та как раз уставилась куда-то в небо над лесом и разглядывала что-то до того увлеченно, что и уши навострила туда же. Дагна тоже повернулась к ней и недобро прищурилась, так что любоваться облаками Тележке придется долго. Но так-то несправедливо, свинка ведь спасла Больда, пусть и могла бы схватить его хотя бы за капюшон или за ту же ногу. Борода, видать, просто показалась ей вкуснее.

Кейн за это время успел дважды пройтись насчет своих штанов, толпа каждый раз покатывалась со смеху, а потом он вдруг осекся на полуслове.

Причину долго искать не пришлось, чуть в стороне стоит Вивия в своем цветастом платке и прижимает к себе накрытую полотенцем корзинку, а сладким оттуда тянет так, что даже Тележка ненадолго бросила свои наблюдения.

Свободной рукой Кейн так и держал восковой стаканчик, который он два дня не мог выбросить. Теперь он разжал пальцы прямо на ходу, и принял у Вивии корзинку, а на объятия ничего не осталось, в левой подарок, правая на штанах, и что из этого отпустить первым, для него, подозреваю, неразрешимый вопрос.

Последним из ворот вышло начальство, и Корш, как же без этого, с дощечкой под мышкой. Обниматься ни один не полез, староста оглядел нас по очереди и на прицепе с пассажиркой застрял надолго.

— Ко мне в дом, — кивнул он. — Быстро обсудим, и отдыхать.

Стражник у ворот на полном серьезе засомневался, записывать ли пчелу в прибывшие.

— Родня, — отмахнулся я. — Погостит и уедет, наверное.

Корш пристроился у моего локтя, уголек у него наготове.

— Инструкцию соблюдали? — уточнил он, не поднимая глаз от дощечки.

— Обижаешь, начальник! От первого до последнего пункта!

— Ну, я не сомневался, — выдохнул Корш и сделал пометку, а я искренне надеюсь, что в инструкции были пункты насчет допустимых нарушений в случае экстренного побега. Где-нибудь в той половине, которую я прослушал.

Во дворе у старосты Тележка сама развернула прицеп и попятилась, причем последние полметра ползла по чуть-чуть, а по ее довольной морде ясно, что встала она не абы где. И у тундука она парковалась подальше от греха, и сдается мне, инструкцию эта свинья выучила получше моего.

Корш на это полез в сумку за своей десятисантиметровой линейкой и, присев у колеса, двинулся к дому под печной трубой, откладывая отрезок за отрезком и беззвучно шевеля губами. Я невольно считал вместе с ним, и гостья с прицепа тоже следила не отрываясь. На тридцатом прикладывании деревяшка уперлась в стену впритык, щелочки не осталось ни одной.

Корш выпрямился и с явным уважением посмотрел на Тележку, а та приняла это как должное. Печная труба, строго говоря, к открытому пламени не относится, но спорить с ними обоими я сейчас не возьмусь, у них численный перевес, а я к тому же с дороги.

В доме за стол сели староста с Гердой, а Гундар остался у двери и замер, хозяйка расставила кружки с отваром, а охотники устроились на лавке у стены.

Кейн держал корзинку на коленях обеими руками, благо сидя штаны никуда не денутся, а Вельт наконец отставил свой стаканчик подальше и впервые с самого улья расслабил плечи.

Корш сел ровно напротив меня, и пока был слишком занял какими-то чертежами или записями, так с ходу и не разберешь. Староста едва заметно повел подбородком в сторону охотников, и Кейн, который только этого и ждал, подался вперед вместе со своим сокровищем.

— Значит, сварили мы этого супа полный прицеп, — начал он. — А тут мертвые как полезут из леса, видимо-невидимо! Волков тьма, и медведь даже был! Встали кругом и смотрят. А Рей хвать горшок в охапку и ка-ак швырнет его в самую гущу!

Корш сразу приостановил записи и медленно поднял на меня немигающий взгляд, а я сразу принялся изучать, почему это у старосты в доме так потолок скрипит, может починить что надо.

— Громко сказано, — буркнул Вельт. — Уронил подальше.

— И горшок этот в сугроб нырь, с головой, и тишина! — Кейн так возмущенно развел руками, что корзинка поехала с колен, и ловить ее пришлось Больду. — А этот стоит и говорит, пристрелочный, мол!

— А я поклажу собой накрыл, — с гордостью вставил Больд, но его никто не услышал.

Корш не шелохнулся, а я отыскал в потолке доску, которая сидит чуть ниже соседних, и разглядывал ее так пристально, что та, по-моему, засмущалась.

— Ну а Вельт стреляет, — подхватил Кейн, отобрав у Больда свои пирожки. — Первая в лунку, и с концами. Я ему говорю, ниже на палец…

— Это ты мне после первой выдал, — огрызнулся Вельт.

— Вот! А вторая по глазури чирк, и мимо. Зато третья как раз туда, куда я велел, и как жахнет!

На этом месте Герда мельком глянула на мужа, но лицо у старосты не дрогнуло.

— Третью я пустил, куда сам решил, — отрезал Вельт.

— Ниже на палец! — Кейн торжествующе ткнул в его сторону пирожком, которого, готов поклясться, секунду назад у него в руке не было.

Сучок в одной из потолочных досок выпал, и в дырку виден чердак, это я для себя отметил и заодно прикинул, чем заткнуть, лишь бы на Корша не смотреть.

— Тут-то мы и дали деру! — Кейн от избытка чувств откусил от пирожка половину и продолжил уже с набитым ртом. — Больду ногу прокусили, он на колено сел и говорит, бегите, я их задержу…

— Не так было, — прогудел здоровяк.

— А как?

— Я велел бежать не от них, а от меня, — с достоинством поправил Больд и разгладил то, что уцелело на подбородке.

— Ну и Тележка ему в бороду зубами! — обрадовался Кейн. — И ходу!

— Не всю дорогу, — нахмурился Больд. — Сперва я ногами тормозил.

— Две канавы за собой оставил, — подтвердил Вельт, — а дальше уже на бороде, как на санях.

Над печкой из щели между досками свисает клок пакли, и в него я вцепился глазами намертво, а про себя порадовался, что Дагна этого рассказа не слышит, иначе одними облаками Тележка бы не отделалась.

— А Рей наверху, на крыше прицепа! — Кейн развернулся к старосте, чтобы тот ничего не упустил. — Хреначим, значит, по лесу, полна телега супа, и все горшки внутри звенят, а у этого еще один между коленями, и он из него ложкой прямо в них мечет! Первым кабана какого-то на кошачьих лапах…

— Рысехряка, — вырвалось у меня, и я тут же пожалел, что раскрыл рот, взгляд у Корша от этого слова, кажется, совсем окаменел.

— А потом сосну! — Кейн аж привстал, и Больд заранее подставил ладони. — Прямо через дорогу положил, вся погоня об нее и встала!

— Целился он не в сосну, — сдал меня Вельт.

— Вообще-то была такая задумка, — отметил я, не отрываясь от пакли.

Мимо я тогда ушел на добрый метр, но знать об этом Коршу ни к чему, а он все сверлил мне переносицу, и терпеть такое невмоготу, пора пускать в ход тяжелую артиллерию.

— Глянь, гвоздь кривой, — показал я в угол потолка.

Глаза Корша на долю секунды против воли метнулись вверх, его путь на такие вещи срабатывает у него раньше головы, но тут же вернулись ко мне и стали еще злее прежнего.

— А как на ухабе тряхнуло! — вклинился Кейн. — Ложка с супом фьють, и прямиком к люку, а там горшки! А Рей ее варежкой хвать, на лету!

Прием он изобразил на пирожке, и тот прошел в воздухе ту же дугу.

Веко у Корша дернулось разок и замерло, а такое пострашнее любого крика.

— Так в инструкции про ложку ни слова не было! — не выдержал я, и Корш, не сводя с меня глаз, молча дописал на дощечке новый пункт.

Потолок здесь, на беду, сделан добротно, и дефектов в нем больше не находится, а охотники к этому моменту довезли рассказ до горячего источника, и запал у них кончился вместе с дорогой.

Староста повернулся ко мне, а у него это означает приглашение. Выводы я выложил коротко и без ложек, от языков тумана, между которыми забрели егеря, до волков, которые дали задний ход, едва под лапами потеплело. Про то, что мертвыми кто-то правит, тоже упомянул, хоть и с оговоркой, на это пока намекает только наш самодельный компас, который я когда-нибудь обещал обязательно показать.

— Сколько у нас времени? — подал голос староста, и стало ясно, что ради этого вопроса нас сюда и позвали.

— Не знаю, — признался я, да и охотники развели руками. — Снег нам попался раньше срока, значит, кромка ползет навстречу, а сколько она проходит за день, мерить было некогда. Одно точно, пока земля не промерзла, мертвым сюда хода нет.

Добавить к этому было нечего, Кейн перестал жевать, а староста смотрел куда-то сквозь стену, на север, и что он там видит, спрашивать я не решился.

А Корш все так же меня гипнотизировал, и спрятаться от него можно разве что под лавкой, так что взгляд сам удрал вниз, по столешнице, и наткнулся на кое-что поинтереснее.

У локтя старосты лежит костяной нож с изломом посередине клинка, а внутри Основа бежит по кругу и вырваться не может, наружу не просачивается ни капли, и видно это с моего места. А замкнутое кольцо без потерь для инженера штука почти неприличная, в прошлой жизни ток по такой петле гоняли годами, только держать ее для этого приходилось в лютом холоде, а здесь такая преспокойно греется рядом с кружкой отвара.

Рука без спросу потянулась через стол, но староста оказался быстрее и накрыл нож ладонью.

— Завтра. К тебе гости. — коротко мотнул он головой.

Кто именно, уточнять он не стал, пальцев с рукояти не убрал, и разговор на этом, как я понял, закончился.

— Ну ладно, я к свинье, под навес, — я поднялся из-за стола и с хрустом размял спину.

Все разом переглянулись, а Герда открыла рот, но староста только моргнул, и что она собиралась сказать, я так и не узнал. Устали люди, немудрено, у них пчелиная тревога посреди бела дня, у нас двухдневный марш-бросок, задерживать я никого не стал и пошел к двери.

Стоило Гундару посторониться, как над головой протяжно заскрипел потолок, а с балки мне за шиворот посыпалась труха. По крыше что-то тяжело переступило и затихло, и сомнений тут никаких, свояченица одолела отмеренные линейкой три метра одним перелетом и устроилась у самой трубы, в тепле и со всеми удобствами. Теперь в потолок смотрел и Корш, и отрываться не торопился, а я отряхнул воротник и понял, что отдых может отложиться, нашлось-таки что чинить.

* * *

Новый ряд ячеек работяги дотянули еще затемно, и с рассветом принцесса обошла их по кругу, пробуя усиками каждую стенку. Сота поднимается посреди башни, прямо на сердце, оно гудит под воском ровно и едва заметно пульсирует, а по граням от него то и дело пробегают искры. Точно такая же стоит у матери в нижнем зале, разве что эта пока поменьше, и кто бы мог подумать, что ее можно вырастить настолько быстро. Основы уходит серьезно, там ее отмеряют по капле, лишнего не выпросишь. Здесь же можно не экономить, сердце под боком, хотя в каждую ячейку поместится взрослый воин.

Основа сочится наружу через недоделки, а ее все равно остается с избытком. Крошки с пола и те подбирает всего один чистильщик, и к полудню он обычно уже спит.

Нижний ход в улье не любят, пчелам он ни к чему, проложен под человека. Пользуется им один отмеченный и шумит при этом сам с собой. Матери она на это жаловалась, а заделать ход работягам так и не приказала.

«В окошке расшатался камень», — отчитался утренний обход.

«Оставить как есть, это хозяйство Рея».

Таких дыр снаружи несколько, заткнуты они кое-как, а за ними между двумя стенами тянется пустое место шириной в рабочего. Отмеченный всякий раз смотрит туда виновато, и в картинках у него там доверху навалено чего-то мелкого. У роя на такое лапа бы не поднялась, пустого места роду всегда не хватало, в нем живут.

Соты с медом светятся вокруг до самой крыши, и у летков уже началась обычная толкотня, нагруженные протискиваются внутрь, а наружу лезут налегке. Поле у башни люди перекопали под свой ров, медоноскам теперь одна дорога, к лесу, и ноша у многих тощая.

«На краю леса брать нечего. Что не отцвело, побил иней», — замыкающая сдала свою долю и села чиститься.

Посылать их глубже в чащу принцесса пока не хочет, медоносок у нее не так много, чтобы ими разбрасываться.

Проведать корзину она выбралась наверх через проем в крыше. Дел хватает и тут, на коньке после сестры недостает нескольких пластин, садилась та довольно грубо, и двое работяг лепят туда восковые заплатки.

Под свесом в это время менялся караул, прежние часовые передавали новым всё, что накопили до утра.

«Ночь тихая, чужих не было. Медоносок от корзины отогнано одиннадцать», — старший выложил счет и к нему картинку каждой нарушительницы, двух принцесса опознала.

Подарок стоит у проема под охраной, трое воинов сидят вокруг мордами наружу. Отмеченный вручил его хозяйке в лапы, а в роду такого не водится, там всё общее, так что обычаи она перенимала у людей. Выходит, что его положено выставлять напоказ и беречь, а виднее крыши места в улье нет.

Вчера у отмеченного мелькала насчет корзины еще какая-то картинка, что-то про землю и про лапы работяг, но принцесса в тот момент сидела в цветах по усики и досматривать не стала. Почему-то очень уж приятно оказалось получать такие подарки…

«Синие текут, дайте снять, пропадает же», — к посту подобралась медоноска и потянулась к стеблям, но часовой загородил дорогу.

«Подарок не трогают», — щелкнула принцесса, и медоноска улетела к опушке ни с чем.

Цветы, надо признать, ведут себя достойно, синие за ночь повесили головки, а желтые лохматые сомкнули лепестки и прилегли на край. Поник даже куст, пыльцу которого не берут и с голоду. Кланяются, стало быть, и такая вежливость ей по душе, поначалу они торчали кто куда и никого не уважали.

С конька видно всё человечье гнездо, и устроено оно почти правильно, тот же улей. Работяги с рассвета роют землю и таскают ее на себе, воины ходят по стене и катают по ней большие луки на колесах. Накануне всё это оружие зачем-то глядело на ее дом, и об этом она еще подумает.

Щелкать люди не умеют, для этого они держат громкого здоровяка с голой блестящей макушкой, он не главный, но стоит ему пройти вдоль рядов и пошуметь на каждого, как копать начинают заметно быстрее.

Не хватает гнезду только королевы, главный у них есть, приказы раздает исправно, а яиц не несет. Откуда тогда берутся новые работяги, принцесса не понимала долго, пока не увидела, что их доставляют на повозках уже взрослыми. Мелкие шумные личинки у людей тоже водятся, а проку от них никакого, бегают без присмотра где попало, убыток, понятно, но хозяйство чужое.

С дальнего края гнезда, где обосновался отмеченный, всё утро валит дым. Ветер гонит его над крышами к башне, и медоноски у летков сбиваются и садятся не с первой попытки.

Дым роду враг, и принцессе он не нравится до зуда в жвалах, но в образах отмеченного эта гарь и ее стена всегда рядом, без одного не будет другого, так что приходится мириться.

Сигнал матери был готов мгновенно, оставалось подыскать картинку почернее, но затылок напомнил о вчерашнем раньше, чем она додумала. С жалобами теперь строго, дым, если по совести, проверки не выдержит, а сестра по-прежнему греется у трубы на крыше главного. Да и заботу она видит, не слепая.

«У ворот снова эти двое», — сообщил часовой, хотя его никто не просил.

Девка несла к насыпи узелок с едой, парень держался рядом, и на полдороге она встала к нему спиной, сложила лапы на груди и задрала подбородок. Тот обогнул ее, чтобы заглянуть в лицо, но она крутанулась следом, и перед ним опять оказалась коса.

Потом парень пошумел, забрал у нее узелок и потащил сам, а она и не шелохнулась. Тогда он сбегал куда-то внутрь, принес яблоко и лишь после этого наконец увидел ее лицо.

«Сладкое засчитали», — подвел итог все тот же часовой, и ему напомнили про поле.

Похожее принцесса наблюдала отсюда уже пару раз и давно записала себе, что у людей отвернуться значит обидеться, а позу переняла тогда же.

У парня внутри переполох, он понятия не имеет, чем провинился, и заранее готов тащить что угодно и куда покажут. А у девки никакой обиды не нашлось вовсе, ей всё это в радость, и она еще прикидывает, сколько раз он успеет сбегать до полудня.

Причем ни щелкать, ни приказывать ей не понадобилось, в роду так не умеют, и зря. Получается, обижаться прикольно, и принцессе занятие тоже по вкусу. Она это не выдумала, а вычитала из чужой головы, тут всё честно.

Мать велела научиться разговаривать с отмеченным, а дочь давно умеет по-человечьи, то есть спиной, просто старшим этот язык пока не дался. Сработало, кстати, пусть и небыстро, просидеть так пришлось до холодов, зато под конец он принес целую корзину.

«Из леса охотники, добычи нет», — дозорный сам удивился своему докладу.

Раньше эти возвращались из чащи с дичью, и кровью тянуло еще от опушки. Теперь шестеро несут вдоль рва бревно, следом двое волокут по вязанке веток, а пахнет вся цепочка смолой.

Дерево род знает, в лесу такое хлещет всё, что пролетает рядом, и сбитое пожирает, ее воинов оно бы не пощадило. А тут едет мимо башни простыми дровами и даже не дергается.

В образах у охотников одно и то же, горка рыжих монет, которую отсыплют им за бревно. Ствол у них уже поделен на гнутые пластины под повозки и на плечи больших луков со стены. Ветки тоже не пропадут, с них сплетут корзины или что-нибудь еще.

Нового гостя караул заметил, когда тот едва показался из ворот.

«К нам старый человек.», — передали из-под свеса.

Обычно мимо улья проходят быстро, а этот встал внизу и принялся разглядывать корзину. В голове у него одни корни, там они уже рассажены вдоль ее стены, и картинка эта принцессе не понравилась, подарки на земле не держат.

Любовался он недолго, потом лапа нырнула в мешочек, и в часового под свесом попал тяжелый липкий ком.

Орал старик так, что на насыпи побросали лопаты. Судя по его картинкам, полосатые идиоты мучают своих же друзей, которые собирались кормить их всю зиму и за это угодили на крышу, на ветер.

Второй ком лег между воинами у корзины, третий размазало по свежей заплатке, и чинить конек стало некому. Четвертый нашел медоноску, которая возвращалась с пустыми лапами и вообще держалась в стороне.

«Чем он бьет?» — оружие принцессе незнакомо.

«Вот этим», — часовой приложил к ответу запах, и продолжать расспросы ей расхотелось.

Правила караула писались под ос или зверя, про стариков с мешочками там не сказано ничего. Ни жала, ни жвал у гостя нет, а строй развалился после первых же попаданий.

Человечьи работяги тем временем расселись по откосу, и веселья у них хоть отбавляй, больше всего оттого, что в этот раз летит не в них.

Один из воинов не стерпел, обижаться им не положено, но этот, видно, насмотрелся на хозяйку, спустился пониже и жикнул старику в лицо. Гость поднял глаза, в них проскочили зеленые молнии, и смену тот сдал немедленно, хотя заступил только на рассвете.

Остальные связываться со стариком не захотели, даже сестра, которая вчера являлась сюда наводить порядок, выяснять не полетела. Что-ж, это всего лишь старик, он внизу, а вечно кидаться комками он не сможет.

«Не обращать внима…» — передать приказ она может и успела, но лишь частично, так как старик тут же взорвался от возмущения.

— Я те дам, срака мелкая, не обращать внимания! А ну быстро вниз корзину эту вашу сраную! — рявкнул он и снова полез в мешочек. — Ишь какая, не обращать еще, а?

Образы у него блеклые, но тут принцесса разглядела всё сразу, прямо в нее летит немаленький ком дерьма. Причем вопрос, кидать или нет, старик уже не решал, он выбирал калибр.

«Спускайте, живо!» — такого щелчка от нее улей еще не слышал.

Наверх корзину три десятка воинов поднимали без спешки, а обратно принесли вдвое быстрее вчетвером и поставили перед стариком, не качнув ни одного стебля.

Над цветами он переменился, голос у него стал тихим, работяги сами принялись рыть перед ним лунки под летками, и принцессе осталось считать это своим распоряжением.

Первая же ямка старика не устроила, он зашумел по-прежнему, показал на дно, и копавший тут же ее углубил.

Кустики гость брал по одному и вместе с землей, каждый под его лапой расправлялся и вскидывал головку.

«С синих сняли всё до капли. Желтые ожили», — похвасталась вернувшаяся медоноска.

Подарок, между прочим, трогать нельзя, а он по стебельку перебрал его весь. За такое обижаются, и как это делается, она сегодня уже видела. Принцесса развернулась на коньке спиной к гостю, поджала лапки и задрала голову, а через плечо посматривала, только чтобы не пропустить, когда он побежит.

Старик с места не сдвинулся, он даже не глянул ни разу, досаживал вонючий куст и ворчал уже на землю.

Вывод пришлось поправить в то же утро, обижаться стоит только на того, кто в ответ несет цветы, а не выбирает калибр.