Глава 10

Вот бывает такое, когда вроде спишь, никого не трогаешь, но постоянно гложет ощущение, что тебя кто-то сверлит глазами. Сегодня и у меня такая ерунда, так что я усилием воли заставил себя проваляться еще наверное с полчаса и в итоге все же пришлось сдаться. За дверью еще темно, под потолком посапывает волосян с кусочком вяленого мяса в присоске, это ему вместо соски, так спится лучше…

А вот король сидит на своей новой кровати в углу напротив, завернувшись в шкуры по самые уши, а глаза у него такие красные, что угольщик после смены рядом с ним выглядит отдохнувшим.

— А ты чего так рано? — зевнул я.

— Да вот, не ожидал, что так можно храпеть, — бесцветно протянул король.

— А, ну да, Тележка у нас умеет и не такое, — отмахнулся я и полез под кровать за вторым сапогом.

В глаза ему я при этом смотреть не стал, опыт уже есть, в таких разговорах главное вовремя заняться обувью.

— Тележка, — без всякого выражения повторил он, и на вторую фразу сил у его величества не осталось.

На свое имя она подняла морду с коврика и уставилась на меня долгим тяжелым взглядом, клевету она мне спускает уже не первый день, и терпение у нее, похоже, вышло. Встала она не торопясь, дошла до печки, сняла зубами тряпицу с моего горшка и съела всё до дна, ни на миг не отводя от меня глаз. Лоскут она потом положила обратно и поправила пятаком, чтобы я не вздумал списать это на случайность.

Вчера была подать в казну, а сегодня, выходит, штраф. Обжаловать такое негде, король на этот раз ни при чем и даже не стал делать вид, что изучает волосяна, так что я в этот раз вышел натощак.

В проходе на чурбаке все так же сидит дед с лопатой. Завидев меня, он поковырял мизинцем в ухе, вытащил кусочек воска, оглядел его и убрал за пазуху. Вторую такую же пробку он оставил где была, на разговор со мной, видимо, хватит и половины слуха. Воск у нас, между прочим, учетный, только докладывать об этом Коршу я, пожалуй, не побегу.

Мужик в дверях напротив мутно глянул на меня и покачал головой.

— Ты б ее на бок перевернул, мастер, — посоветовал он. — Мы уж думали, лесопилку к нам перетащили.

— Или к Эдвину своди, — просипел его сосед, не открывая глаз. — Пусть в пятак ей чего закапает. Смолы может какой, не знаю…

— Передам, — буркнул я и прибавил шагу.

Вот, кстати, раньше я ведь не храпел, и что за бред начался? Никто никогда и не жаловался. Впрочем, раньше я спал или в своей глиняной халупе, или под навесом на отшибе. Может, поэтому Рея так не жаловали в деревне, а не потому, что он подворовывал… Хотя тут могла постараться и четвертая ступень, проводимость каналов система мне улучшила, а какие именно, не сообщила.

— А дом твой скоро достроят? — как бы между делом поинтересовался король, натягивая на ходу ватник наизнанку.

— Скоро. А что?

— Ничего, — он оглянулся на барак и передернул плечами. — Любопытно. Ремесло же.

К реке я пошел крюком через пригорок, а то ведь ночью под волосянами любая кладка покажется ровной, а хотелось глянуть на дом днем.

Хотя стоит отметить, что ту же штукатурку как раз при лампе и проверяют на дефекты. Дома перед сдачей объекта в комнате гасили всё, что горит, а длинный фонарь ставили на пол вплотную к стене, чтобы свет шел вдоль нее, а не в лоб. Луч скользит почти плашмя, любая кочка в пару миллиметров отбрасывает тень сантиметров на десять, и гладкая на вид поверхность вдруг идет волнами.

Прораб ходил вдоль всего этого с карандашом и обводил каждый бугор, а штукатур плелся следом и тихо желал ему здоровья. А волосян на шесте светит во все стороны, вот неровности под ним и прячутся, так что ночной приемке я больше не верю.

Король брел за мной, цепляясь лаптями за всё подряд, а дед держался сзади, и походка у него подозрительно бодрая, вот что значит учетный воск.

Пока дошли, рассвело, и дом показался во всей красе. Углы стоят ровно, кладка и без волосянов никуда не поплыла, так что придраться не к чему, даже немного обидно. Парапет обошел крышу по кругу, у входа разгружают какие-то тачки под рогожей, и мужики, завидев меня, встали к ним спинами и заулыбались, а бригадир, который по ходу сверху так и не слезал, свесился вниз.

— Мастер, зубцы вывели! Чего дальше-то? Стоять мы не умеем! А вечером принимать приходи, мы тут это… В общем, сам увидишь!

Когда пятеро мужиков дружно улыбаются тебе, загородив что-то собой, дома это значило либо мой день рождения, либо трещину в несущей стене.

— Чего там у вас? — окликнул я их.

— Песок! — хором отозвались двое.

— Мусор! — добавил третий и сразу получил локтем в бок.

Мне сейчас надо к рубильнику, там весь берег ждет, а тачки я разглядывать буду потом.

— Керамзит на крышу! — крикнул я, не сбавляя шага. — Слоем сантиметров двадцать, разгрести ровно и не трамбовать! Водосток не заваливать, вечером приду, скажу, что сверху!

— Водосток не заваливать! — с готовностью передал он вниз, и там загремели тачки.

Уйдет кубов девять, куча у горна давно обогнала блоки, пусть лучше лежит на крыше, чем под ногами.

— Стены толстые? — прохрипел король, не сводя глаз с зубцов.

— Толстые, — заверил я.

— Хорошо, — с чувством выдохнул он, и, кажется, это первая стройка в его жизни, которую он торопит от всей души.

На берегу рогожу с балки уже сняли, а угольщик лично выбирает из жаровен недогоревшие куски и дует на пальцы.

— Хоть что-то спасу, — пробурчал он в пространство.

— За деревом отправили еще бригаду, будет больше поставок, — обронил Корш, не поднимая головы.

— Ага, много они там без Тобаса нарубят, конечно. — в сердцах махнул рукой угольщик. Кстати да, как там у Тобаса здоровье? Наверняка все под контролем, но справиться все же стоит, заглянуть хотя бы.

Народу набралось раза в три больше, чем нужно для пуска, и все при деле, один подстукивает давно забитый клин, а другой носит мимо стоек одну и ту же доску, туда и обратно.

Чурбак из-под лома вынули, железяка висит на стопоре, а над ней покачивается петля кабеля с биркой Корша, и первым делом я полез проверять ее. Дуга за ночь обросла инеем, я согнул ее в кулаке у самого столба, и воск мягко подался без единого хруста, не зря мы вчера значит мучились с дозировками масла.

Бригадир постучал по бетону костяшкой, звук вышел чистый, и сизый нос у него от гордости даже посветлел.

— Хоргу сказал? — осведомился он.

— Вечером скажу, — пообещал я.

— Так вечер вчера был.

— Кому чего скажешь? — пробасили у меня за спиной.

Хорг явился с разбора старостиного дома, с ломом на плече и черепичной пылью на лысине. Обошел он балку кругом, присел и приложил к ней ухо, а потом подобрел лицом, такое я за обе жизни видел раза четыре.

— Сойдет, — вынес он приговор, бригадир расправил плечи, а Хорг задрал голову. — А лом над ней зачем?

Мужики вокруг вдруг вспомнили про срочные дела на другом конце берега.

— Падать будет, — признался я.

— Куда?

Отвечать мне не пришлось, внизу лежит одна балка, и весь будущий путь железяки он проследил сам.

Хорг медленно снял свой лом с плеча и опустил его на песок. Затем он неторопливо размял шею, хрустнув сперва в одну сторону, потом в другую, и больше над берегом ничего слышно не было, только поскрипывал вал да потрескивали жаровни. Угольщик замер с куском в пальцах и забыл на него подуть, а у воды кто-то осторожно поставил на землю ведро, чтобы не брякнуло.

— Кто лил? — почти шепотом выговорил он, и лучше бы уж заорал, к этому мы тут все давно привыкли.

Бригадир, не раздумывая, показал на меня.

— Она на работе, — я похлопал балку по боку и на всякий случай отошел на шаг. — Смотри. Лом бьет, в бетоне идут трещинки, руны их латают и просят Основы, а лом с заготовкой еще и сами подъедают, пока в них складывается излом. Сердцу только того и надо. Пока нагрузка ниже трети, оно отращивает себе тело, а выше начнет лечиться. Считай, мы его этой балкой кормим, а на сдачу получаем железо с секретом! Или ты не хочешь, чтобы твой лом раскалывал скалу одним ударом?

— Он и так раскалывает, — пожал плечами Хорг.

— А будет как десять ломов сразу!

Хорг помялся, переводя это на человеческий.

— Значит, ты лил, чтоб трескалась, трещины чтоб чинились, а чинилось чтоб жрало.

— Ну…

— И это не брак.

— Это производство, — уперся я. — На ломах не остановимся, сделаем кувалды, потом кирки, и копать твоим мужикам останется всего ничего!

Он еще раз провел ладонью по балке, будто прощался, а потом хмыкнул.

— Только лом твой ее до весны не расколет, — с нескрываемой гордостью бросил он бригадиру и остался смотреть.

— Ладно, всем за перекладину, — объявил Корш, когда ему окончательно надоели эти смотрины. — Пункт первый, голову под лом не совать.

— А второй какой? — полюбопытствовал кто-то из толпы.

— Кто нарушит первый, до второго не дочитает, — отчеканил Корш и посторонился.

Я махнул пацану у траншеи, жест передали по цепочке до будки, Сурик поднял рычаг с картинкой лома, поставил в журнале черточку, и по новой линии побежали янтарные искорки. Основа потекла по кабелям, и дуга засветилась, а следом затеплились волоски в балке, на этом вся торжественная часть и закончилась.

— Можно я? — король потянулся к стопору и зевнул так, что щелкнула челюсть.

Пусть дергает, ему всё равно надо за что-нибудь держаться.

— Тяни на себя и сразу за перекладину, — велел я.

— А почему за перекладину? — сонно удивился король, и дед молча положил ладонь ему на ворот.

Вал на берегу крутится и без нас, он один на двоих с Дагниным молотом, так что весь пуск сейчас держится на этой затычке.

Король ухватился обеими руками и потянул, но за ночь всё это дело прихватило морозом, и с первого раза ничего не вышло. Со второго он уперся лаптем в стойку, зажмурился и откинулся назад всем своим небогатым весом.

Стопор вышел, кулачок поддел лопатку, лом пополз вверх, сорвался, и берег вздрогнул.

Удар получился короткий и плотный, без всякого звона, словно под песком захлопнули погреб. Мужик с доской от неожиданности ее выронил и теперь стоит с пустыми руками, не зная, чем заняться дальше. Балка даже не шелохнулась, только петля кабеля над ней лениво мотнулась туда-сюда. Хорг с бригадиром кивнули одновременно и сразу же отвернулись друг от друга, мало ли кто что подумает.

Ну а я стоял и смотрел на строки перед глазами…

[Путь Созидания IV: 91% → 100%]

[Дальнейшее продвижение по Пути Созидания на четвертой ступени невозможно]

[Для перехода на следующую ступень необходимо выполнить условия Пути Разрушения]

Один удар принес мне сразу девять процентов, хотя я даже пальцем не шевельнул, стопор и тот дергал король. Не факт, конечно, но возможно это первый в мире автоматизированный станок по производству артефактного инструмента, старые артефакторы наверняка сами молотили по наковальне и выбивали излом вручную, а мы вот такие вот хитрые.

Дальше очередь за Разрушением, и подтягивать его придется чем-то покрупнее лодки, но об этом потом.

Улыбка вылезла сама, и Корш подозрительно покосился на свои записи, не упустил ли он чего.

Мужики с другого конца берега тем временем вернулись, срочные дела у них как-то сами собой закончились, и вся толпа теперь стоит за перекладиной и считает удары вслух.

— К обеду лопнет, — уверенно заявил кто-то из задних рядов.

— Балка? — уточнил сосед.

— Лом.

Хорг повернул голову, и знатока как не бывало. Сам он прищурился на стойку и поскреб лысину.

— А лом-то вроде мой.

— Твой, — подтвердил я. — У Дагны под навесом пылился, ты ж сам от него отказался.

— Легкий, — кивнул Хорг, глядя, как железяка рушится на балку. — Но для начала сойдет.

Удары шли один за другим, и на исходе второй сотни из-под заготовки брызнули мелкие янтарные искры, а значит, первые наметки на излом уже проступают. Одну я поймал на ладонь, и она не обожгла, пощекотала и погасла. В общем, анализ я применил именно на ломик, все-таки он наш главный объект.

[Анализ объекта…]

[Анализ завершен]

[Объект: стальной лом]

[Материал: сталь]

[Вместимость Основы: низкая]

[Излом неустановленного типа: 1 шт. Нанесение не завершено. Основа рассеивается при прохождении. Эффект: околонулевой]

[Путь Созидания IV: 100%]

Наметка есть, первая плита дозревала полтора дня, эта, если ничего не встанет, управится за пару суток, а там пойдет на соседний лом.

— Ровно идет, — Корш постоял с закрытыми глазами, шевеля губами в такт, и уголек завис над новой строкой. — Норму можно вести в ударах.

Будильник я собираюсь изобрести с первого дня в этом мире, а он, оказывается, ждал, пока я подвешу лом, осталось посадить на вал лишний кулачок и дергать им колокол. Но Коршу об этом знать рано, он примется будить деревню по ведомости, и меня в первую очередь. Надо обмозговать, но тороплюсь.

— Рей! — донеслось с мостков ниже по течению. — Сделай там потише, рыба на тот берег переселяется!

Объяснять им, что это теперь надолго, я не стал, сами скоро догадаются.

Под навесом у Дагны горн уже пышет во всю, а у дальней стенки высится что-то здоровое, накрытое мешковиной, и подмастерье, едва я туда глянул, принялся насвистывать. Глаза он поднял к небу, а уши у него покраснели. Так-то не особо интересно было, что там, а вот теперь прямо любопытство распирает, только лезть туда без спросу мне пока не надоело жить.

Изломомашина тем временем долбит на совесть, и вибрация действительно едва ли расходится в стороны. Прошелся я вдоль нее с одного конца до другого, у подушки присел и положил ладонь на песок, а под ней лишь легкая дрожь, хотя над головой железо лупит по бетону со всего маху, керамзит глотает всё и не жалуется. С торца, куда не падает солнце, видно, что искорки и правда проносятся сквозь толщу, от гнезда под ломом к кирпичам в стенках.

Бригадир все это время ходил за мной следом, заглядывал туда же, куда я, и после каждого удара щупал бетон у плиты.

— Ни царапины! — с торжеством доложил он.

— Это плохо, — огорчил я его. — Мне надо, чтоб трещала.

— Так не трещит же!

— Трещит, только внутри, — утешил я его, а нос, посветлевший было от гордости, снова пошел темнеть.

Еще вчера вечером я нашел все доступные узлы на балке, а их тут чуть больше, чем дохрена, и теперь всполохи пролетают по кабелю в такт лому, а вокруг рабочего места толчеи то и дело разгораются рунки.

Трещин глазом не видно, но я чувствую материал на другом уровне и потому заметил, как ударный излом создает в самой толще бетона множество расслоений. Он бьет в глубину, а не по поверхности, и в этом его главная задача. Да и сам удар получается плотнее, как если бы лом весил, скажем, тонну!

В общем, всё работает как надо, и расход заметный, это видно невооруженным глазом, уже один станок потребляет больше, чем весь ангар вместе взятый, а что начнется, когда запустим всю балку? Только сперва надо, чтобы нижняя пластина, на которой держится лом, тоже получила свой излом, и гарантировать, что так и выйдет, я не могу… Возможно, придется печатную плату создавать по старинке, через молот.

Но у нас есть еще один объект, который ждет подключения. Уже проходил мимо и там всё готово, так что мы с Коршем сразу направились туда.

— На один излом сколько ударов уходит? — Корш на ходу приготовил чистую строку.

— Первый никто не считал, — признался я.

Глаз у него дернулся, и за такой недосмотр мне, похоже, еще предстоит ответить.

Новую ферму с дороги и не разглядишь, над землей торчит один длинный горб кровли. Подводку от соседки закрыли крышками еще вчера. Руны я наносил впотьмах, с волосяном в горшке вместо лампы, а он всё норовил отвернуться, мяса ему в тот раз не выдали, но получилось достаточно ровно.

Внизу пока еще пахнет больше сырым бетоном и опилками, чем продукцией гнилохода, а места столько, что старая ферма рядом с этой тянет разве что на кладовку. Яму эту рыли мужики с ангара, ругаясь на чем свет стоит, зато выкопали куда глубже прежней, ведет сюда настоящая лестница, ступеней Корш насчитал двенадцать и успокоился, в чертеже та же цифра. Потолок ушел так высоко, что стеллажи встали в три яруса, доски на них прямо с лесопилки. Корыта там новые и здоровенные, такое и пустым вдвоем не сдвинешь.

Посередине идет широкий проход, чтобы разминуться с ведрами, а наверх ведут лесенки. Вдоль ярусов тянутся жилы, и голые волосяные нити от них уходят прямо в опилки.

Дед-грибник, который двое суток уговаривал здешние стены сохнуть, похлопал ближнюю по боку и остался доволен переговорами.

— Принимай жильцов, — он ткнул пальцем под конек.

Там висят три горшка, вот и вся система освещения, и волосянам в них вообще счастье.

— Весь улов перебрали, — дед выставил бороденку. — Каждому ломтик совали. Кто морду воротил, того обратно по дворам, а эти трое распробовали. Вон тот дожевал и два раза по горшку шлепнул.

— Так это он мяса просил, — припомнил я.

— Просил, чего дадут, — отрезал дед. — Съел и разницы не понял.

Отбирали их, значит, по принципу «кто питается грибами», и вышло удачно. Еда у них теперь всегда под боком, клянчить не у кого, и светят они от нее втрое ярче, хоть книги читай, было бы кому.

— Кве, — подтвердил ближний, не вынимая гриба из присоски, и для верности разгорелся посильнее.

Ну а в остальном принцип у фермы ровно тот же, землянка с бетонными стенами, двускатная присыпанная грунтом кровля и питание. Правда, от будки сюда теперь идет отдельная линия, двадцатижильный кабель. У первой он заканчивается и разделяется на два, пять жил уходят по-старому, волосяну и рунам у корыт, а остальные распределились по новому месту работы.

Поток я пускал из ладони по чуть-чуть и смотрел, куда он свернет, на втором ярусе он упрямо полез в один угол, так что соединитель пришлось подправить, а накопители у входа откликнулись раньше всех.

— Мульб говорит, Рей балку наказывает, — донеслось снаружи, пока я ковырялся с последними рунами. Голоса шли через продух под коньком, и я прислушался, интересно же.

— За что? — ахнула вторая баба.

— Значит, было за что, — рассудила третья и, судя по звяканью, поддела коромысло. — Мастер зря бить не станет. Вон, помните того рыцаря топором огрел за Сурика?

— Так это что же, балка Сурика обидеть смогла? Так я тоже пойду поколочу!

А что, пусть приходят, людям развлечение, а нам расход лишней Основы.

— Так, всё, — я приклеил к последнему поглотителю проводок, поднялся и кивнул грибникам. — Начинайте посев.

Дед снял с полки мешочек и развязал его двумя пальцами, а остальные дружно перестали дышать, Эдвин предупреждал, что этой пыли хватит слабого сквозняка, причем из любого места, и рисковать урожаем никто не хочет. Народ разошелся вдоль ярусов и принялся рассыпать труху по корытам щепотками, а следом шел мужик с палочкой и ворошил верхний слой опилок.

Методики выращивания претерпели не так уж много изменений, сперва чистое удобрение, пока грибница не окрепнет, и только потом сок и прочие добавки.

Техкарта составлена, и отходить от нее никто не хочет, разве что в углу стоит экспериментальное корыто на случай, если кому-то придет хорошая идея. Например, так грибы начали подкармливать очистками и ботвой, а на выходе мы получили больше витаминов. Наверное… Время покажет, но раз они окрашиваются в другие цвета, значит, что-то же поглощают, правда ведь?

Корш остановился у этого корыта и занес уголек.

— Этого в карте нет, — уведомил он.

— А оно и не считается, — дед встал между ним и бортом. — Оно экспериментальное.

Словечко это он подцепил у меня и гордится им не меньше, чем самим корытом, а Корш так и застыл с поднятой рукой, такой графы у него пока не заведено.

Когда мешочек опустел, накопители на стенах уже налились светом, и мужики столпились в проходе между ярусами любоваться, хотя смотреть пока не на что, одни опилки.

Дед постоял над первым засеянным корытом, шмыгнул носом и заявил, что это от пыли.

— Это ж сколько теперь грибов будет, — мечтательно протянул кто-то с лестницы.

— Столько, что к весне шляпки сами на голову полезут, — хохотнули от дальнего ряда.

— А поливать кто станет? — поинтересовался дед, и хохот оборвался.

Тех двоих, что ходят с ведрами по первой ферме, на такое хозяйство и правда не хватит, так что Корш молча показал на двух ближних мужиков, а те и рады, в тепле всяко лучше, чем на валу с лопатой.

Ну и раз всё хорошо, я сразу пошел к пчелкам. Гул слышно еще от ворот, и ритм у него наконец ровный. Единичку я отдал, едва выпрямился над сердцем.

[Анализ объекта…]

[Анализ завершен]

[Объект: сердце великого гранитного голема]

[Нарост: оболочка голема. Стадия: зарождение. Рост замедлен]

[Текущая нагрузка: 31.4%]

[Целостность ядра: 17%]

[Восстановление ядра: запущено]

Тридцать один и четыре, ферма дала навскидку восемь, толчея шесть. Ну, так мне кажется, судя по тому, как Основа течет в проводах. Надо будет уже придумать счетчик и замерять в условных основоединицах, Корш от такого, пожалуй, прослезится.

И вроде всё хорошо, только в прошлый раз я с такими цифрами вылез наружу с ухмылкой, а через пять минут нырял обратно головой вперед, так что потратил еще единичку, досчитал до ста и запустил анализ снова.

[Анализ объекта…]

[Анализ завершен]

[Текущая нагрузка: 31.4%]

Стоит на месте, рывков нет. Можем выдвигаться за хрусталем.

* * *

Мульб вытянул четвертое ведро, пристроил его на край колодца и подул на пальцы. Мокрая веревка на таком морозе дубеет и режет ладони, зато под конец они перестают болеть, что, если вдуматься, даже удобно. Небо над частоколом только начало сереть, а с реки мерно бухает толчея, к которой за ночь так никто и не привык, даже собаки к утру охрипли.

Выходит он сюда затемно, лишь бы успеть до очереди, но бабы тоже не дуры и с каждым днем встают всё раньше, так что от домов уже тянутся коромысла, а следом, зевая и ежась, понемногу собирается остальной народ.

Мужик он худощавый и лысый, уши топорщатся, и на морозе им достается первым делом, а еще он немой. Говорить не может, писать никто не научил, зато слышит прекрасно, и в этом вся беда. Его не стесняются, кому он расскажет-то, так что знает он про всех тут побольше старосты, да и голова у него работает получше, чем у многих в этой очереди, только сообщить об этом он не в состоянии.

Воду Мульб таскает себе да бабке через забор, ей самой уже не вытянуть, и за это она единственная в деревне ни о чем его не спрашивает. А потом еще на работу топать, ведь платят ему аж по два человекодня за то, что он следит за вещами Рея и своевременно уносит их на склад.

Взяли его на это место без разговоров, уточнили, есть ли возражения, и записали, что нет, хотя возражения были. Мужики на лопатах ему завидуют, гуляй себе да подбирай, и ни один из них не пробовал угнаться за этим добром хотя бы до обеда.

Звучит просто, только вещи у мастера лежат там, где он про них забыл, а случается это быстрее, чем он ходит. Хуже всего, когда хозяин задумается, а теперь он из этого не вылезает, и руки у него сами кладут всё, что в них есть, куда придется. Пройдешь за ним от берега до ангара, соберешь подчистую, а там, откуда начал, уже лежит что-то новое.

Рог на днях висел на чужом заборе, и баба обходила его десятой дорогой, мало ли, зажужжит. Моток волосянки, за который пряхи удавятся, ехал в тачке с раствором, и мужик долго не мог понять, с чего это бетон оброс. Топорик Мульб уносил уже раз двадцать, и это только за неделю, а мастер берет его с полки, ни разу не задумавшись, как он там оказался, и на другой день тот снова торчит из какого-нибудь бревна.

Жмых от мыловарни в закрома перетаскал тоже он, целую гору, а кабель у фермы смотал кольцо к кольцу просто потому, что душа болит глядеть на такое. На складе всё лежит у него по полкам, что написано углем на двери, он не прочтет, но дорогу и так знает.

Кашу на стол ставит он, грязное уносит, а на гвоздь вешает чистое, иначе мастер так и ходил бы оборванцем. Ватник его после смены проще расколоть, чем постирать, столько на нем бетона, а горшок он выскребает, думая о своем, и уверен, кажется, что еда заводится там сама, вроде плесени.

Рей как-то грозился проследить, кто за ним прибирает, да так и не собрался. Причем грозился стоя прямо рядом с Мульбом.

Замечает его одна свинья, и с ней у них полное взаимопонимание, он отливает ей каши, а она его не выдает. К сундукам она никого не подпускает, а Мульбу, когда он метет в бараке, еще и ногу подвинет. Волосян в горшке всё это видит и заложит его за первый же кусок мяса, но мастеру ни разу не пришло в голову спросить.

Сурик однажды ночью уснул в шалаше у свиньи под боком, и Мульб укрыл дерюгой обоих, просто так, за это не платят.

— Всё лупит и лупит, зараза, — простонала тетка в платке, с грохотом ставя ведра на мерзлую землю. — Я уж думала, это сердце у меня так стучит.

— Это Рей всё… — зевнула ее соседка. — На реке чего-то воспитывает.

— Кого? — насторожилась первая, и этого соседка не знала, так что обе, не сговариваясь, обернулись к колодцу, а прятаться Мульбу тут негде, он проверял.

— Мульб, а Мульб! — подскочила к нему тетка в платке, пока он перехватывал дужку. — Правда, что мастер балку наказывает?

Мульб ткнул двумя пальцами себе в глаза, показал под ноги и развел руками. Да мне ж откуда знать-то, дурные? Я же тут стою, я ж не видел, что он с этой балкой делает.

— На глаза показал, — тут же перевела баба с коромыслом, которая уверяет, что понимает его двадцать лет, и за это время не угадала ни разу. — И руками вот так! Лупил, значит, с двух рук!

Для наглядности она хлопнула коромыслом по ближнему ведру, и все вокруг уважительно вздрогнули.

— Мульб говорит, что своими глазами видел, — понеслось шепотом вдоль очереди.

Мульб посмотрел на эту бабу долгим взглядом, а она ободряюще кивнула, не за что, мол, обращайся. Слух у него такой, что новость можно проследить до самого хвоста, на середине балку лупят уже и ногами, а в конце она плачет и просит прощения.

Вот и выходит, что за всю жизнь он не произнес ни слова, а считается первым болтуном в деревне. Пчелиную свадьбу и тайную женитьбу Больда при медведях он тоже никому не рассказывал, там хватило пары неудачных взмахов рукой. Идут к нему с любой ерундой, как к Эдвину, только тот еще и кидается навозом, и подход этот нравится Мульбу всё больше. Злиться он давно перестал, от таких разговоров он устает сильнее, чем от ведер, а те хотя бы ничего не переводят.

— Мульб, чего моя курица ночью несется? — старуха сунула ему под нос теплое яйцо.

Он показал на волосяна на шесте над ее курятником, а потом на ее ладонь. От света это, ей день кажется, чего тут думать-то.

— С жабой! — ахнула баба с коромыслом и прикрыла рот рукой. — Жаба у тебя с курицей!

Старуха отдернула яйцо от лица и торопливо обтерла его о передник, а очередь дружно подалась поближе, разглядеть, не волосатое ли.

— То-то она третий день у шеста топчется, — пролепетала хозяйка и вытянула находку на всю длину руки.

— Так это что, по весне лохматые цыплята пойдут? — озадачился мужик с пустыми ведрами. — С присосками?

— И с шипом, — мрачно вставил старухин сосед. — Моя вон тоже притихла, глаза прячет. Всё, сегодня сажусь в курятник с палкой, буду честь несушки стеречь!

— Ты погоди драться, волосян-то чей? — дородная баба отодвинула его локтем. — Мой по ночам тоже из горшка пропадает, а утром сытый и довольный.

— Вот с тебя за приплод и причитается! — старуха спрятала яйцо за пазуху и двинулась на нее.

— Это с какой радости? — дородная уперла руки в бока. — Мой, значит, ночами шип надрывает, а цыплята тебе?

Мульб подхватил два ведра и понес их к бабке, пока там не дошло до дележа. Лохматого потомства улица будет ждать до самой весны, а возразить ему, как всегда, нечем. Чью-то рукавицу на плетне он проверил на ходу, не мастера ли.

Мимо просеменили двое дедов с узелками, и Мульб проводил их тоскливым взглядом, тут он виноват сам.

— Подушку-то взял? — озабоченно уточнил первый, прижимая к груди свое добро.

— Так я ж не спать иду, а храниться, — обиделся второй.

Дня три назад один такой поинтересовался, что случится, если пролежать зиму на складе, мясо-то там не портится. Мульб сложил руки на груди и закрыл глаза, помрешь ты там, дед, вот что будет.

— Лежишь себе смирно, и никакой тебе старости, — разобрала баба с коромыслом.

Для верности он еще и язык высунул, куда уж яснее.

— И рот не закрывать, — сообразила она. — Чтоб дышалось.

У склада выстроилась очередь, а одна бабка, говорят, торгуется за полку поближе к салу.

Соседка приняла ведра через забор, кивнула и ушла в дом, не проронив ни слова, и лучшей беседы у него не случалось с самого лета.

К колодцу он вернулся, когда там было уже не протолкнуться, и пробираться пришлось боком, мимо двух мужиков, которые морщились при каждом шаге. Один потянулся к дужке и зашипел сквозь зубы, а второй собрался присесть, но вовремя вспомнил и передумал.

Эти двое на днях озадачились, чем мерить будем, если Хорг похудеет.

— Он же один, а вся стройка по нему размечена, — втолковывал тогда тот, что повыше, и тряс его за рукав. — Спадет с лица, и всё, у нас стена на полхорга кривая!

Вот где у меня ваши вопросы, показал Мульб и поднял ладонь над макушкой. Все-таки даже если Хорг схуднет, рост-то останется тот же. Да и мерки давно сняты.

— Вырос! — обрадовалась его переводчица. — На ладонь!

В тот же день деревня знала, что Хорг подрос и все чертежи теперь неверные, а ночью эти двое прокрались к нему с мерной жердью. Мульб слышал это через три двора, с его ушами нетрудно.

— К пятке прикладывай, — доносилось из темноты.

— Да он на боку спит, — возражали оттуда же. — Держи крепче, я до макушки дотянусь…

Жердь Хорг вернул, а чем кончилось, они рассказывают стоя, садиться им пока нельзя.

С молодухой вышло еще хуже, пришла она и зашептала чуть не в самое ухо, мол, мой говорит, на смене задержался, а жаба мигнула, к чему это? Покраснела она до слез и всё крутила в пальцах кончик косы, а как он там трудился, Мульб слышал еще с вечера, за складом и на два голоса. Он подмигнул ей, пил он, дело житейское.

— Мигнул! — подхватили от соседнего ведра. — Как жаба!

Молодуха сперва позеленела, потом побагровела и ушла домой с таким лицом, что мужа ее стало жалко даже Мульбу.

С тех пор волосян чует вранье, мужики с порога отчитываются перед горшком, а вчера Сурик проверял рычаг, и вся улица мигнула разом, после чего полдеревни мужиков ушло ночевать в ангар.

— Слышь, кирпич у меня в стене мигает, когда я про Корша говорю, — пожаловался сутулый мужик и покосился на дорогу. — Стоит рот открыть, а он уже того. Я ж ничего такого, я только про норму…

Мульб прижал палец к губам, да заткнись ты уже, и без тебя голова трещит.

Мужик побелел, закивал и на цыпочках отошел от колодца, так что к вечеру кирпичи замотают тряпками. Самый умный из жильцов уже перед сном вслух будет хвалить Корша в стену.

Со стороны будки показалась сухонькая фигура с дощечкой, и у колодца мигом заговорили о морозе.

— Зябко нынче, — громко сообщила тетка в платке и уставилась в небо.

— И не говори! — с жаром поддержала дородная баба, забыв про приплод.

— К зиме дело, — веско рассудил старухин сосед, и все закивали.

Про Мульба при начальстве молчок, это первое правило деревни, запишут, и где потом брать новости, так что он на всякий случай стал просто мужиком с ведром, прижал уши, насколько позволяет природа, и уставился в воду.

На дощечке он, правда, давно, Корш разыскал его еще в те дни, когда сам прикидывался тут работягой. Спрашивает он так, чтобы хватало кивка, и записывает ровно это, а не то, что послышалось бабе с коромыслом. Деревне об этом знать незачем, на людях они незнакомы, так что начальник скользнул по нему пустым взглядом и пошел дальше, а очередь облегченно выдохнула, уберегли.

Следом за Коршем семенила тетка, а за ней вторая.

— Запиши мне мужа непьющего! — клянчила первая, забегая то с одного боку, то с другого.

— А мне корову! — пыхтела вторая, придерживая подол.

Корш шагал не оборачиваясь, только глаз у него дергался в такт толчее.

Это, к сожалению, тоже работа Мульба… Спросили его как-то, правда ли, что кровать появилась, едва Корш чиркнул по дощечке угольком, а он поводил пальцем по ладони и развел руками, ну записал, ну сколотили, и что? Теперь за начальником ходят с заказами. А еще до этого, пару недель назад тот машинально бросил кому-то «Записано» на просьбу, чтоб теща уехала, и к вечеру ее увез обоз, так что дело пропащее.

— С молоком корову-то! — долетело уже из-за угла.

— Блоки плавают, керамзит плавает, и всё это мастер тащит на пригорок, — прищурилась баба в тулупе и понизила голос. — Чего он знает?

Мульб покачал ладонью, мол да так себе, не больше нашего знает. Это оказалась волна. Весной потоп, дом мастера поплывет, зубцы на крыше, чтоб веревки цеплять, а бабы сушат сухари и выясняют, пустят ли с козой.

Бред, в общем, и как с этим справиться Мульб не представляет и близко.

Со стороны бараков протопал тощий ученик, ватник наизнанку, а следом дед с лопатой. Вчера кто-то полюбопытствовал, чего малой так ходит, и Мульб дернул себя за ворот и вздохнул, недотепа, мол, с утра торопился наверное.

В итоге вышла городская мода, швы наружу, тепло внутрь, парень-то оттуда приехал, все знают. Половина очереди стоит сегодня наизнанку, а где-то вдалеке уже орет Хорг, обещая вывернуть бригаду обратно вместе с кишками.

— А застегивать-то как? — просипел посиневший мужик, придерживая полы обеими руками.

— Терпи, — отрезала баба с коромыслом, стуча зубами. — Мода.

Малой увидел всё это, расцвел и расправил плечи, за ним в этой деревне еще никто ничего не повторял.

Вообще-то Мульб уже давно пытался отпираться от этих разговоров, мотал головой и махал руками, но кому какое дело? Теперь он старается лишний раз не шевелиться, только и это не спасает, на ярмарке весь вечер простоял столбом, и у колодца всерьез перепугались, что Мульб онемел.

Чихнул, бабы побежали снимать белье. Почесал зад, и переводчица объявила, что зайдут с тыла, а Гундар, не веря ни единому слову, поставил двоих к южному проходу. Задремал на чурбаке, вся улица завалилась спать средь бела дня.

Вот бы уметь писать, вывел бы углем на колодце одно слово, и хватило бы на всю деревню.

Он наклонился за ведрами, когда народ вдруг расступился. От реки шел сам мастер Рей с топором на плече, бормотал что-то про проценты и никого вокруг не видел. Ватник у него весь в бетоне, а свободной рукой он на ходу чертит в воздухе, и бабы отодвигаются подальше, чтобы на них ничего не нарисовал. Мульб первым делом пересчитал на нем вещи, рукавица одна, значит, вторая уже где-то лежит.

У колодца мастер прислонил топор к краю, зачерпнул из Мульбова ведра, напился и уставился на него, хотя скорее сквозь него.

— Вот ты мне скажи, мужик, — Рей вытер рот рукавом. — Сердце достаточно нагрузится, или нет?

Мульб на всякий случай не шевельнулся, и этого вполне хватило.

— Вот и я не знаю, — вздохнул мастер, хлопнул его по плечу и зашагал к воротам, продолжая считать.

Топор остался стоять у колодца, а Мульб проводил мастера взглядом и устало помотал головой, ну вот, опять. Очередь притихла, только с реки мерно бухало.

— Он спросил, сердце выдержит ли, — медленно выговорила тетка в платке.

— А Мульб головой помотал, — добавил пожилой мужик и стянул шапку.

— Не выдержит, значит, — выдохнула баба с коромыслом и опустила ведра на землю. — У мастера сердце не тянет.

Мульб мотал головой, пока не захлопали уши, и тыкал пальцем в край колодца. Да какое сердце, дебилы, топор он забыл!

— Аж трясет его, — всхлипнула тетка. — И на топор показывает. Всё, отработался мастер!

Делать нечего, Мульб подхватил инструмент и сунул под мышку, за это ему и платят.

— Забирает, — охнул кто-то сзади. — Мастер ему топор отписал!

— Так он же всё его добро на склад носит, — вдруг дошло до бабы с коромыслом, и она прижала ладони к щекам. — Сколько уже носит! Давно готовится, родненький, а нам ни слова!

Ведра Мульб занес домой, но слух рванул по улице быстрее, и догонять его было бесполезно. Бабы бегут по дворам ставить тесто на пирожки для мастера, а у плетня кто-то хлюпает носом в рукав. Мужики, завидев топор, снимают шапки и отходят к обочине, раньше перед Мульбом так расступались разве что куры.

— С мясом ему или с капустой? — крикнула на бегу тетка с мешочком муки.

— С чем хочет, с тем и пеки, — махнула рукой соседка. — Теперь уже можно.

К обеду мастера завалят пирожками, он, как обычно, ничего не заметит и оставит их где попало, а таскать всё это на склад придется опять Мульбу.

От лазарета примчался мужик, которого посылали к Эдвину за чем-нибудь от сердца, и на лбу у него красовался свежий комок навоза.

— Ну что? — кинулись к нему бабы.

— Сказал, пшел нахрен, — гонец отколупнул добычу со лба и понюхал пальцы.

— Значит, не всё потеряно, — с надеждой протянула одна.

— А дом-то кому отойдет? — шепотом спохватился мужик с тачкой, прижимая шапку к груди.

— Свинье, — шмыгнул носом его напарник. — Она там и так за хозяйку.

— При моем отце так же было, — закивал дед у плетня. — Сперва топор забудет, а там и всё.

До склада Мульб еще не дошел, а навстречу уже несся пацан, и щеки у него горели от мороза и от счастья, что он узнал первым.

— Слыхали⁈ — заорал он на всю улицу и промчался мимо, едва не сбив Мульба с ног. — Мульб говорит, мастеру недолго осталось!

Мульб поправил топор под мышкой и потопал на работу. Нет, за такое двух человекодней мало.