Глава 61

Обед подходил к концу, и напряжение за столом, если не испарилось, то приобрело более сытые и миролюбивые очертания. Император Кассиан отложил нож и вилку с той же точностью, с какой, должно быть, подписывал смертные приговоры. Но его взгляд, тяжелый и аналитический, теперь все чаще задерживался на Аэлине.

Я заметила это еще во время трапезы. Он наблюдал за ней не как мужчина на чужого ребенка, а как стратег, изучающий незнакомый феномен. Он следил за тем, как она аккуратно управляется с прибором, как смеется, когда овощи на ее тарелке складываются в рожицу, как задает Каэлену вопрос о звездах. В его глазах не было тепла деда, но была пристальная, почти хищная внимательность кропотливого садовода, заметившего редкий и странный росток.

Когда слуги начали уносить десерт, Кассиан не стал изрекать очередную имперскую максиму. Вместо этого он медленно повернулся к Аэлине.

— Девочка, — произнес он, и его голос, хоть и оставался твердым, потерял привычную ледяную резкость. — Твое имя — Аэлина?

Моя дочь кивнула, широко раскрыв глаза. Она не боялась его, нет. Скорее, смотрела на него как на очередной диковинный экспонат в этой странной империи — большой, громкий и очень серьезный.

— Да, — прошептала она.

— Ты умеешь считать? — спросил он.

— Это чрезвычайно полезный навык, — тут же вставила Ирида, отхлебывая травяной чай с видом верховной жрицы, снизошедшей до смертных. — Особенно когда нужно подсчитать, сколько веков ты провела в обществе невыносимо скучных людей. Цифры получаются пугающе большими.

Кассиан проигнорировал ее, как проигнорировал бы жужжание мухи на бронированном стекле своего лимузина.

— Я остаюсь здесь сегодня, — объявил он, обращаясь ко всем и ни к кому в частности. — Мне требуется… дополнительная информация о текущей ситуации. — Его взгляд снова скользнул по Аэлине. — Мы продолжим беседу завтра.

В воздухе повисло молчание. Каэлен выглядел настороженно. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Это было не просто желание пообщаться. Это был интерес.

— Как трогательно, — нарушила тишину Ирида, ставя чашку с беззвучным, но выразительным стуком. — Монумент проявил признаки любопытства. Только, ради всех духов, не пытайся рассказывать ей про имперские налоговые кодексы или уставы о строевой подготовке. У ребенка еще неокрепшая психика.

Кассиан медленно перевел на нее взгляд.

— Мои методы воспитания…

— … являются превосходным способом вырастить идеального солдата или бюрократа, — закончила за него мама. — Но мы тут выращиваем ребенка. Живого. Со своим собственным умом и, что немаловажно, чувством юмора. Если оно, конечно, выживет после лекции о пользе тотального подчинения.

Они смерили друг друга взглядами — он, холодный и непроницаемый, как скала; она, насмешливый и острый, как отравленный стилет.

— Ее безопасность — мой приоритет, — сказал Кассиан, и в его тоне прозвучало нечто, что можно было принять за укол собственного достоинства.

— О, я не сомневаюсь, — Ирида сладко улыбнулась. — Так же, как и ее потенциальная полезность для Империи. Но позволь дать тебе совет, как опытный садовник: если ты хочешь, чтобы цветок раскрылся, его нельзя держать в каменном горшке под строгим учетом полива. Иногда ему нужно просто позволить расти.

Она встала, плавно, как будто ее кости были сотканы из дыма и воли.

— А теперь, бусинка, — обратилась она к Аэлине, — пойдем. Я покажу тебе, как заставить лунный свет танцевать. Это куда интереснее, чем слушать, как два булыжника меряются… э-э-э… твердостью.

И, взяв внучку за руку, она удалилась, оставив за собой шлейф невысказанных, но прекрасно понятных всем комментариев.

Кассиан смотрел ей вслед, и на его лице впервые за вечер я увидела не гнев, а нечто более сложное — раздраженное, заинтригованное уважение.

— Она… — он искал слово.

— Да, — я вздохнула, поднимаясь, чтобы собрать со стола. — Она именно такая. Добро пожаловать в нашу реальность, ваше величество. Где самые большие угрозы и самые неожиданные союзники иногда носят одно и то же лицо.

И, судя по тому, как его взгляд снова потянулся к двери, через которую вышла Аэлина, наша реальность стала для него гораздо, гораздо интереснее. И опаснее.