Глава 27. Вера

Проснулась я от холода, хотя засыпала в тепле и уюте. И в смятении — столько гналась за господином Одинцовым, а при встрече словно язык проглотила. И стыдно, и страшно, и сердитый он такой был. Может, и правда записку подкинуть? Позор… ладно, вот в среду приму его последним, после записей, и сообщу. Заодно снимок с узи покажу, оно у меня, как раз на днях. Порадую. А то совсем никуда не годится, у ребенка уже пипка скоро отрастёт, а папа ни сном, ни духом.

Я поерзала, плотнее закутываясь в плед — холодно. Уже светает вовсю, окошки снаружи снегом завалены, толком света не пропускают. Хорошо, что коллега после звонка вечернего согласилась подмениться… считай выходной на природе.

— Дубак, — констатировал Павел, входя. Потом пощёлкал выключателем. — Понятно, света нет, вот тёплый пол и выключился. Сейчас печку затоплю.

Кухня здесь была совмещена с гостиной и тут я на диванчике и спала. Часть большой комнаты занимала печка, возле нее Павел завозился, закидывая дрова. Потянуло дымком, а вскоре из-за закрытой заслонки затрещали, занимаясь огнем дрова. Павел открыл окно, стряхнул снег с подоконника на улицу, стало гораздо светлее. Лучше бы не надо — теперь я четко видела, что на мужчине расстегнутый халат, расходящиеся то и дело полы ткани демонстрируют плоский живот, полоску волос убегающую в боксёры. Меня в жар бросило — я все это трогала. И как мне сейчас четко вспомнилось — не только трогала. Падшая женщина! Зато мигом согрелась.

— На завтрак заветренный багет и сало. Будете?

— Буду, — согласилась я.

Мне кушать нужно было регулярно. Я прошла в ванную, умылась ледяной, едва текущей из крана водой. Озаботилась, как бы вода не закончилась вовсе, и заткнув ванную, оставила воду набираться. Павел тем временем вскипятил чайник, благо плита была газовой.

Я глянула в окошко — бескрайний снег. Машину оставленную во дворе закидало с крышей. И никаких признаков того, что спасательная операция проводится. Лишь белый снег. А еще — связь пропала. Красота.

— Никто снег не чистит, — осторожно заметила я.

— Время только девять утра, не паникуйте.

Легко говорить, когда находишься у себя дома. И не беременный. И на работу можно не ходить, итак миллионер. Я печально вздохнула — миллион хотелось, хотя бы один. На кухне остро запахло чесноком — Павел резал мясо.

— Вкусно, — честно сказала я.

Багет и правда подсох, зато сало было отменным, в меру просоленным, не жёстким, я вприкуску съела несколько кусков, запив крепким сладким чаем.

— Пойду двор чистить, — сообщил Павел, допивая чай.

В следующий раз я увидела его уже полностью одетым. Он бодро орудовал лопатой, раскидывая снег, откапывая машину. Я слонялась по дому, избегая личной хозяйской комнаты. Поднялась на холодную мансарду, посмотрела оттуда в окошко на бескрайние снежные дали, без какого либо намека на снегоочистительную технику. К обеду у меня ощутимо заурчало в желудке — младший Одинцов агрессивно намекал, что съеденного три часа назад было недостаточно. Заглянула в холодильник — а в нем только сало и коньяк. Ничего больше.

— У вас что еды нет? — предъявила я Павлу, едва он вошёл. — О чем вы думали, собираясь за город?

— Явно не о том, что мне придётся кормить сотрудника ЗАГСа. Мне одному бы хватило.

— Вы осуждаете меня за тарелку пельменей? — вспыхнула я.

— И за сало с булкой.

— Подлец! — воскликнула я. И добавила, — Мы умрем!

Павел покачал головой, снял с себя заснеженную верхнюю одежду и ушел наверх. Затем вернулся и тоже долго смотрел в холодильник.

— Надо что-то решать, — почесал он затылок. — Ближайший магазин в соседней деревне, а до неё километров десять снега. Лыж у меня нет.

Я приуныла — совсем не мечтала умереть от голода в какой-то деревне, названия которой даже не знаю. Без света. Связи. Беременной!

— Может к соседям сходим? — предложила я.

— Знаете, здесь же погреб есть. Там как будто что-то было. Посмотрим?

У меня по детски загорелись глаза — не от голода вовсе, просто исследовательский азарт. Вход в подвал — просто люк в конце коридора. Внутри просто тёмная пропасть, света нет. Павел включил фонарик на бесполезном сейчас средстве связи, и с телефоном в руках спустился вниз.

— Лестница крепкая, — сказал он снизу. — Если хотите, лезьте.

Я тоже включила фонарик и полезла вниз. Погреб был большим, ухоженным, даже как будто красивым. И богатым — на полках стояли банки. Грибы, боже. У меня рот слюной наполнился, так захотелось вдруг свинушек солёных или груздей… а тут и помидоры, и огурцы…

— Нельзя! — в отчаянии воскликнула я. — Нельзя! Мы не знаем, как и когда были закрыты эти банки!

И самой плохо стало — аж зубы свело от желания.

— Зато картошка есть, — успокоил меня Павел. — Значит точно с голоду не помрём… сейчас как нажарим с луком и салом.

Вскоре мы, как образцовая семья возились на кухне разделив обязанности. Кухня уже совсем прогрелась от печки, я сало режу кубиками и лук, Павел картошку чистит, на улице снова снег идет, а у нас тут тепло и свечи горят. Мне снова зубы свело от невыносимости и невыполнимости своих желаний — и свинушек нельзя, и эту идиллическую картину воплотить в реальность нельзя. А как хочется! Чтобы это все было мое и по настоящему. И ребенок в животе, и Павел мой, и этот теплый уют, и запах жарящегося лука на шкварках, только Васьки на печке не хватает для полной идиллии.

— Вы плачете? — вдруг испугался Павел.

А я и не заметила, как молча заплакала — слёзы чертят дорожки по щекам и срываются в них, подсаливая картошку, которую я резала на дольки.

— Это лук, — улыбнулась я. — Не переживайте.