Глава 32. Павел

Не знаю, зачем я поехал к родителям. Времена, когда мама могла развеять мои сомнения, словно тучи руками развести, давно остались в прошлом. Сыночкой корзиночкой я никогда не был. И поди ж ты — прижало, и сижу тут, на просторной кухне родительского дома, селедку под шубой уплетаю, из духовки пахнет шарлоткой, прямо детством пахнет. И селедкой, немного, но не жалуюсь.

— Что там твоя зверушка? — спросила мама, глядя в окно.

Там, по тропинкам заснеженного огорода опираясь о клюку бродила бабушка. Переезд ее родители организовали недавно, так как за бабушку волновались, а она насиженное место покидать отказывалась до последнего.

— Жрет, срет в лоток, иногда грустит о прошлом, — отчитался я.

Мама повернулась ко мне удивлённо подняв брови.

— Полина?

— Тьфу ты, — выругался я. — Не Полина, конечно! Нельзя так людей называть!

— Сам то, — фыркнула мама. — Так что?

— Тоже грустит о прошлом и без особого усердия пытается вернуть все как было. Но мое сердце бесповоротно отдано коту.

Я не знал, как мама отнеслась бы к появлению внука. Не считая редких шуток мы этой темы как-то не касались, мама считала, что я вполне взрослый, чтобы сам решать, как мне жить, и не лезла.

— Не кота тебе надо было заводить, — удивила вдруг она. — А нормальную бабу. Женщину, прости. Чтобы и другом была, и любовницей….

— Мама! — перебил сконфуженно я.

В подростковом возрасте мы тему пестиков и тычинок благополучно пропустили и сейчас внезапно признаваться в том что я не целомудренен, несмотря на недавний развод, было неловко. Это же мама, все таки.

— Не мамкай мне тут, — погрозила пальцем мама. — Думаешь хорошо в старости одному? Меня твой отец порой бесит до белого каления, а как без него, просто представить не могу и думать страшно. Да и внуков хочется уже, тебе сорок скоро, сынок.

Вот внук-то уже на подходе, но говорить об этом я пока не хотел. Сначала нужно было полностью увериться, провести тест, обговорить все детали с Верой. Тонко это все и страшно — то, что я стану отцом в голове пока ещё не укладывалось. Может, уложится еще, полгода впереди, а то и больше.

— Ты мне лучше скажи, как бабушка, — перевел тему я.

— Да как… вчера наряды похоронные перебирала, чтобы не перепутали, в чем ее хоронить, список составила и заначку на видное место положила, чтобы на ее честно заработанные хоронили. А сегодня с утра алкаша клюкой побила, который дома перепутал и на свою голову в нашу калитку постучался. Сильно оприходовала, даже жалко стало бедняжку, папа ему на бутылку дал.

— Смотри, понравится, каждый день путать калитки станет.

— Все бабушке развлечение, — отмахнулась мама.

Обратно домой я ехал с кучей контейнеров в пакете. И селёдка под шубой, и шарлотка, и суп с фрикадельками, ещё больше контрабанды перевозилось в собственном желудке. Дома ждал Пафнутий, но я, поддавшись какому-то соблазну вдруг свернул по известному пути и поехал на свою дачу. Снег был вычищен, никаких проблем не возникло, припарковавшись у забора я вошел в дом. Щёлкнул выключателем, не раздеваясь прошел в гостиную и сел на диван, на котором совсем ещё недавно спала Вера. На подлокотнике под светом лампы подлескивал длинный темно золотистый волос. Я взял его и задумчиво накрутил на палец — Верин. В доме Верой ещё пахло. И шашлыками теми, чуть горелыми. И вообще все было не так. Казалось, Вера подходит этому дому куда лучше, чем я, а я — просто посторонний.

Я огляделся. Холодно, не топлено, пусто как будто. Представил Веру на этой кухне. Готовит что-то, главное, не картошку, ее в прошлый раз хватило. Пафнутий дремлет на подоконнике, иногда приоткрывая глаз и бдительно посматривая через стекло на беснующихся воробьев — их тушки он иногда будет притаскивать и оставлять на пороге дома для нас. На полу ребёнок ползает. И надо за ним глядеть, чтобы не ухватил, не потащил в рот ботинок, грязные носки, упаси боже, дохлого воробья…

Картина иррациональная, неправильная, дикая, но отчего-то так ловко и быстро в голове сложилась, что даже страшно стало.

— Я стану отцом, — громко сказал я. — У меня будет ребёнок.

Произнести вслух, озвучить — признать, что это происходит, что это правда, которую я принимаю. Пути назад нет. Зато холодный, выстуженный дом подобрел будто вдруг, выдохнул, скрипнул половицами на мансарде.

— Будет тебе, — сказал я дому. — Не расклеивайся, это просто фантазии. Не мечтай. Вера просто родит и подаст на алименты.

Дом снова вздохнул, скучая по Вере, картошке жареной на сале и горелых шашлыках, а я поехал в город, к Пафнутию, пока совсем крыша не поехала и общение с неодушевлёнными предметами не стало привычкой.