Глава 34. Вера

Три пары глаз. Голубые, карие и третьи — почти чёрные. И никаких вокруг них, черт, морщинок! Я покряхтывая села на постели и уставилась на них в ответ.

— Здрасьте, — сказала я после непродолжительной паузы. — Я Вера.

— Нина, — ответила голубоглазая.

— Люба!

— Зуля! — это та, у которой глаза черные, коса до пояса и ни единой морщинки.

— Вас, наверное, в другую палату скоро переведут, — добавила Люба.

— Почему? — удивилась я.

Девушки переглянулись.

— Ну… к нам уже подселяли женщину с миомой, потом еще с чем-то таким, — между строк считалось старым, — потом как в других палатах места освобождались переводили. Мы тут беременные, на сохранении.

— Так я тоже беременная.

Девушки снова переглянулись. По коридору прогрохотала тележка, одна из таких меня и разбудила.

— Оу, — сказала Нина. — Ну, моя мама тоже в тридцать пять родила четвертого, все хорошо, мелкий уже в садик ходит, не переживайте. У вас какой по счету малыш?

Мне стало неловко.

— Первый у меня. И судя по всему последний.

— Вот как… а муж ваш рад появлению у вас первенца?

Мне стало совсем неловко перед этими юными и счастливыми созданиями. Наверное, они считали меня совсем древней. Хотя и я сама в двадцать считала всех сорокалетних древними ископаемыми, вот и поделом мне, карма настигла.

— А мужа у меня нет.

— Ну и хорошо, — влезла Зуля. — Рожайте, не все же с котами стареть.

Я вздохнула — плакать хотелось неимоверно.

— Мой кот пропал. Погиб, наверное. Вот и пришлось беременеть чтобы одной не стареть.

Вкатили тележку с завтраком, от запаха каши с маслом вновь накатила тошнота и я преодолевая слабость поднялась и вышла. Дошла до конца коридора, уселась на скамейку и вытянула ноги. Даже телефона нет. Как я буду проводить эти дни? Что я буду делать? Я сидела в коридоре от окошка чуть дуло и отчего-то тянуло сигаретным дымом, наконец тарелки собрали и увезли — я смогла вернуться в палату.

— Тетя Вера, вы кушать не будете? — спросила я у Любы.

— Тебе сколько лет? — устало спросила я.

— Девятнадцать, — моргнула в ответ хлопнув пушистыми ресницами девушка. — А что?

— Да ничего… тетя не будет кушать, тетю тошнит от каши.

И не запретишь ведь так себя называть — между нами разница почти двадцать лет. Целые поколения. Я сходила на прием к врачу, где меня вновь уверили в том, что беременность развивается нормально, а токсикоз явление временное. Затем полежала под капельницей — после нее вновь стало лучше. На обед был куриный суп, тушёная капуста и компот. После капельницы желудок не так бунтовал, поэтому я смогла запихнуть в себя суп и компот, они не просились наружу, но осели в желудке камнем.

Хотелось свой телефон. Я бы написала Юльке. Она ведь моя ровесница и рожала не так давно. На нее тоже все глазели? Тоже называли старой? Я думала, что оказываю ей всю возможную поддержку, а по факту и половины всего, что происходило с ней не понимала. Как говорится, пока не проживёшь…

— А почему вы отложили рождение ребенка почти до сорока лет? — тихо спросила Зуля, когда остальные девушки уснули во время тихого часа. — Мне двадцать два, я второго уже жду, погодками будут… переживаю, что сложно будет делить свою любовь и свои силы, но без своего сына и маленькой дочки, которая еще в животе, даже не представляю себя.

Что ей сказать? Что не любила себя и не умела выбирать подходящих людей? Что годы летели незаметно, оставляя за собой вместо зарубок на камне морщинки у глаз? То, что я до сих пор не родила, не значит, что я этого не хотела или что меня уже можно списать со счетов.

— Так получилось, — ответила я. — Не все в нашей жизни идёт по плану. Возможно встреть я нужного человека в двадцать и влюбись без памяти, мой ребенок уже бы студентом был. Но все получилось так, как есть.

— Не переживайте, — шепнула она. — все будет хорошо. И кушайте получше, у меня тоже токсикоз был, уже остался позади.

Я кивнула соглашаясь и закрыла глаза пытаясь провалиться в сон. В желудке тянуло — куриный суп отказывался перевариваться делясь со мной витаминами и прочими питательными веществами. И в голове сплошной сумбур сплошь из тревожных мыслей — ни одной успокаивающей.

Вечер прошел в попытках переварить кусок мяса съеденный на ужин и в невольном соучастии в семейной драме Любы. Ей захотелось пельменей. Непременно из кулинарии возле дома — там они такие, какие нужно. Но ее муж купил не в кулинарии, а в ресторане. Эти были совсем не те — не так пахли, не так выглядели…

— Но эти в пять раз дороже, — защищался Любин муж в трубку. — И вкуснее!

— Но я хотела именно те пельмени! — рыдала Люба. — Ты совсем меня не понимаешь! Не учитываешь моих потребностей! Не думаешь о своём сыне! У нас кризис в отношениях!

От обилия восклицательных знаков у меня даже в голове звенело.

— Время восемь вечера, — терпеливо объяснял муж. — Я только с работы. Кулинария возле нашего дома работает до семи…

— А в центре такая же до девяти работает! — воскликнула Люба. — Ты просто меня не любишь!

— Ехать далеко, я не успею…

Люба вновь зарыдала и бросила трубку. Остальные девушки принялись дружно ее утешать присев рядом, воркуя всякое о глупости мужчин, поглаживая по плечам и рассказывая о своих случаях. Мне сказать было нечего, я отвернулась к стенке, молча ожидая, когда наступит ночь и темнота.

А в начале десятого вошла медсестра с хрустким пакетом в руках.

— Кто тут у вас Константинова? — спросила она. — Имейте совесть, ночь уже, а муж ваш ломится в приемное отделение!

— Это я, — вспыхнула Люба.

— Возьмите свои пельмени и скажите мужу что для передач есть оговоренное время!

Пельмени Люба ела гордо и неторопливо. Я глотала непрошенные слезы от вида чужого счастья и пыталась подавить тошноту от запаха чужих же пельменей.