Глава 50. Вера

К середине апреля моей беременности было семнадцать недель. Я чувствовала себя просто прекрасно, от токсикоза не осталось и следа, немного набрался вес, и в обтягивающей одежде животик был по настоящему заметен. Эта суббота могла быть прекрасной — я ощутила в животе некоторые бульки, которые можно было отнести к деятельности малыша, учитывая, что с кишечником никаких проблем не наблюдалось. Но… практически в любой даже самой прекрасной ситуации имеется но. Сегодня был юбилей у мамы.

Готовилась я тщательно. Мама про беременность не знала и мне не доставало духу ей сказать. Может, как нибудь обойдется. Может, вообще не рассказывать… она в гости приходит раз в полгода, получается в следующий раз придет, когда уже рожу. Навру, что у Юльки второй родился и я с ним нянчусь. Трусиха.

Так вот — мой маленький самый прекраснейший в мире животик следовало скрыть. В платьях он просто бросался в глаза. Я решила надеть брюки, которые в своем максимальном весе носила на работу, сели они хорошо. А сверху просто рубашку, чтобы было понаряднее — красную, из тонкой ткани, почти блузка.

Паша заехал ближе к пяти — он вызвался меня подвезти. Смотрел на меня в упор и даже как будто бы глаза блестели. Ещё бы, в первый и последний раз он видел меня накрашенной и нормально одетой на том самом корпоративе, с которого наш сын и получился.

— Ты можешь не ехать, если так не хочешь, — сказал он. — Поехали в ресторан мясо есть. Закажу тебе целого барашка на вертеле, как в средневековье.

— Ага, как же, не ехать. Сам-то мамы своей боишься.

— Да с чего ты взяла?

— Ты до сих пор не рассказал ей, что у тебя будет ребенок.

Не то, чтобы это прямо меня печалило — будущая бабушка заезжала ко мне вчера и привезла целый пакет самых разных фруктов. С таким питанием не удивительно, что я снова толстею.

— Я жду подходящего момента.

— Жди. А я поеду к своей маме. Не поехать нельзя, у нее юбилей, будут все родственники, а для нее важнее всего, что подумают другие. При них она даже притворяется, что любит нас троих одинаково.

— Хорошо. Но не нервничай. Будут обижать, просто позвони и я сразу приеду. Договорились?

Я кивнула и еле сдержала слезы — не привыкла принимать заботу. У подъезда помахала рукой и медленно, как на заклание, вошла.

— Здравствуй, — торопливо бросила мама. — У матери юбилей, не могла платье надеть?

Голос ворчливо недовольный, взгляд, пытливый.

— Не смогла подобрать подходящего.

— Это потому, что снова потолстела. Иди на кухню, там Катенька нарезки режет, поможешь.

Катя — моя младшая сестра, ей еще тридцати нет. Близки мы никогда не были, она мамина радость и отдушина, я мамино разочарование. Но мы с ней и не ненавидели друг друга, поздравляли с праздниками, иногда виделись на семейных торжествах. В обычной жизни нам и в голову не приходило друг другу звонить.

— Привет, — бросила мне Катя. — На тебе буженина, колбасы и сало, я за сыры.

— Отлично, — кивнула я моя руки. Посмотрела на младшую сестру, красивую, такую чужую и вдруг спросила, — как дела, как жизнь?

Мы настолько редко общались, что Катя даже растерялась на мгновение, уставилась на меня круглыми голубыми глазами замерев на месте с ножом в руках.

— А… все хорошо. Ксюшу начали в ясли водить, но на неполный день. Мама возмущается, говорит нечего ребёнку в яслях делать, нужно быть с мамой и бабушкой.

— Здорово, — улыбнулась я. — А меня в садик отдали после года. А до этого я сидела с бабушкой, мама сразу на работу вышла.

— Я не ходила, — пожала плечами Катя. — Только в подготовительную группу. Мама уволилась же тогда…

Разговор замялся и заглох. Мы выросли в одной семье, а впечатление, что в разных. На кухню забежала маленькая белобрысая девочка с двумя бантиками на макушке, уставилась на меня такими же, как у Кати, круглыми глазами. Моя племянница. Конечно же, меня не помнит, я ее видела всего два раза, съездила на выписку подарить цветы, и когда ей годик стукнуло.

— У бабули день лаждения! — крикнула девочка, развернулась и убежала.

— Шило в жопе, — усмехнулась Катя.

Вошла мама, загрохотала холодильником. С сырной тарелкой к тому моменту было закончено и Катя помогала мне с нарезкой различных видов мяса.

— Вера! — прикрикнула мама. — Ты зачем так толсто режешь? Смотри, как у Кати красиво получается, тоненько!

Я сглотнула ком, а мама умчалась встречать кого-то из гостей. Вошла моя золовка и помыв руки принялась носить тарелки в гостиную. Я заглянула туда — всю лишнюю мебель вынесли, а посередине стоял огромный стол человек на двадцать. Детям накрывалось в отдельной комнате.

— Похорошела, — чмокнул меня в макушку папа, обдав запахом коньяка. — успела тебя мама замучить?

— Успела, — вздохнула я. — Ладно, пусть наслаждается, у нее праздник.

Я умчалась на кухню, контролировать гуся, который истекал соками в духовке, замотавшись в фольгу. Скоро фольгу предстояло снять, обмазать гуся заливкой и дать подрумяниться. Я и сама уже была румяна, как идеальной прожаренности гусь, ко лбу липли прядки волос.

— Красавица! — громыхнул муж маминой сестры и ущипнул меня за задницу.

Такие вот у него порядки последние лет двадцать, даже на кухне не спрятаться. За стол я села, когда уже говорились тосты — примостилась с уголка, возле каких-то незнакомых мне людей.

— Не сиди на углу, семь лет замуж не выйдешь, — снова громыхнул муж тети Светы.

— Пусть сидит, — отмахнулась мама. — Там безнадёжно, приметы уже не спасут.

Дядюшка заржал, опрокинул в себя еще рюмку водки, а я сглотнула очередной ком. Ничего. Пару часиков продержаться и можно домой. Если повезет еще и гуся поем, должна же быть хоть какая-то радость от вечера. Что-то, а готовить мама умела, этого не отнять. К ее гусю я с детства неровно дышала.

— Коньяка, — галантно склонился ко мне незнакомый пожилой мужчина и долил в рюмку.

Раскрасневшаяся мама бросила на меня недовольный взгляд.

— Куда ты себе столько салата, Вера? Там майонез, а тебя и так расперло… огурцы ешь!

— Я на кухню, — хрипло пробормотала я со скрежетом выдвигая стул.

— Гуся проверь! — крикнула мне вслед мама. — И к детям зайди посмотри, а то они на ушах стоят! Пусть Ксюшенька на сладкое не налегает, у нее аллергия!

На кухне я склонилась над раковиной и плеснула себе в лицо холодной воды. Еще час, только час и можно будет уйти. Час я смогу, должна.