Глава 9. Вера

Похмелье было бесконечным, оно не имело ни конца, ни края, просто всеобъемлющая, болезненная пустота. Мое счастье, что Оля, моя коллега, улетала в отпуск и поменялась со мной сменами — я отдыхаю перед новым годом, зато выхожу на дежурство за нее третьего числа. На работе я бы просто умерла, с мои лицом только погибших оформлять, чтобы родственники понимали — я скорблю вместе с ними. Но работаю я в ЗАГСе, мне приходится регистрировать и новорождённых, и брачующихся — незачем пугать счастливых людей.

Я пила воду, иногда парацетамол и спала. Просыпалась сходить в туалет, насыпать Ваське корм, затем снова падала. Васька не протестовал — отсыпался рядом со мной, в доме наконец не было никого лишнего и он расслабился.

Воскресла я тридцать первого в полдень. Шатаясь, но уже от голода, а не похмелья, я побрела в душ. Там полюбовалась на свое опухшее лицо, но зато почти идеально плоский живот.

— Иногда похмелье лучшее средство для похудения, — резюмировала я.

Телефон я взяла, когда пила чай, такой сладкий и горячий, что от него голова кружилась, и поедала уже немного подсохший, но все еще вкусный пирог. От мамы было тринадцать пропущенных. Пока я набиралась духом, чтобы ей перезвонить, она явилась сама.

— Живая, — выдала мама, входя в квартиру. — Я уже переживала, что ты с горя на себя руки наложила.

Мама была высокой, немного грузной женщиной за шестьдесят. Она была очень активной, во все вмешивалась, особенно любила лезть в воспитательные процессы внуков. Их у нее было четыре — три от старшего брата, и одна внучка от моей младшей сестры. Одна я не удалась и за воспроизводство семьи все не принималась, чем изрядно маму разочаровала.

— От какого горя? — испугалась я.

— Мужика упустила! В твоем ли возрасте носом воротить?

— Что не так в моем возрасте? Ты сама младшую родила, когда тебе под сорок было.

— Сравнила! Я замужем была и это был мой третий ребёнок! А ты вон до седых волос дожила, а ума никак не наживёшь. Чай матери налей, чего сидишь! Квартира не проветрена, сама исхудала вся, под глазами синяки, ты что, пить начала?

— Один раз только…

— Женский алкоголизм неизлечим! Стоит только начать!

От обилия восклицательных знаков в маминой речи у меня в голове загудело. Я послушно налила маме чай, покрепче, несмотря на то, что она то и дело на давление жалуется.

— Мама, это мое осознанное решение.

— Как же, осознанное! Не пьет, не бьет, работает, что тебе еще нужно?

Я вздохнула и допила свой разом ставший невкусным чай.

— Арифметика простая, мам. Я не была богатой никогда, да. Но год назад на счету у меня было пятьсот тысяч запаса. Хотя я не экономила. Встречалась с друзьями. Иногда куда-то ездила. Позволяла себе поесть в кафе. А сейчас знаешь сколько, мам? Сейчас у меня две тысячи. И как мне доживать до зарплаты?

— Вместе бы и придумали что-то! Упустила мужика! Он мне позвонил, я даже не поверила! И какие у тебя теперь перспективы?

— Перспектива ухаживать за чужим мужиком и его детьми еще хуже.

Мама посмотрела на меня с укоризной. Глаза у нас были совершенно одинаковые, и вот от своего взгляда с другого лица становилось как-то жутко, прямо не по себе.

— Своего рожать тебе уже поздно! Хоть чужих бы вырастила!

— Пей чай мам, — спокойно сказала я. — С пирогами. Я их согрела.

На пироги мама налегла. На те, что сладкие. Глаза у нас одинаковые, а вкусы всегда разнились.

— Все баба Галя виновата, — наконец сказала она, и даже без восклицательного знака. — Говорила я ей, не оставляй ты ей квартиру, вон старшему внуку оставь. А она все — он себе уже купил, а мелкая ваша и сатане без мыла в жопу залезет, без своего не останется. А вот Верочка она добрая, чтобы никто не обидел пусть своя квартира будет.

— Спасибо бабушке.

— Спасибо, ага… если бы квартиры не было, сейчас, как миленькая бы любого мужика терпела, лишь бы не на улицу.

Меня даже перекреститься потянуло и одновременно сплюнуть три раза, не забыв сказать не дай бог, по дереву постучать.

— Я уж как нибудь одна.

Перед уходом мама немножко подобрела.

— Там Коли жена, — по имени невестку мать называть не любила, — и Катенька вовсю к новому году готовятся. Хочешь к нам? Чего одна дома будешь сидеть.

Ага, чтобы мне толпой мозг промывали, а папа понимающе и печально смотрел, боясь выразить поддержку.

— Я отдохнуть хочу, спасибо.

Я закрыла за мамой дверь и задвинула задвижку. Замечание — я вообще ей почти не пользуюсь, а тут прямо наитие какое то. Время уже шло к вечеру. На улице бурно радовались, потом разошлись по домам и ресторанам — праздновать. Я полезла в холодильник. Купленная до событий говядина была цела, помыв и замариновав ее, я завернула ее в фольгу и отправила в духовку на несколько часов, до нежности. Осталось три мандаринки — лучше, чем ничего. Баночку с икрой открыли, толком не отъели, но нормально не прикрыли и теперь она заветрилась.

— Ничего мы не гордые, — проворчала я.

Аккуратно сняла подсохший слой, снизу икра была красивой и вкусной на вид. Хватило на пять бутербродов. Они, три мандаринки и томленая в духовке говядина. Гораздо лучше, чем ничего.

Васька валялся прямо поперек прихожей, раскинув лапы в разные стороны, выставив на обозрение миру пушистое мягкое брюшко — как в прежние, беззаботные времена.

— Ты счастлив? — с улыбкой спросила я.

А потом в замочной заворочался ключ. Васька привстал и в круглых жёлтых глазах заплескался ужас, а с ним и понимание. Мгновение — и счастливое недавно животное метнулось в спальню и забилось под кровать. Я, в отличие от него, растерянно замерла посреди прихожей. Из-за входной двери оказалось недовольное ворчание, чье-то хихиканье, затем в дверь позвонили, а затем уже и забарабанили недовольно.

— Вера! — требовательно кричал Алексей. — Вера, открывай, тут с замком что-то! Вера, мы знаем, что ты дома, видели тебя в окно! Вера, дети мокрые после горки и замёрзли! Мы торт принесли!

Я тихонько — хотя зачем прятаться, если меня в окно видели, прокралась к глазку и посмотрела в него. За дверью стояли полным составом — Марина Львовна, Лиза с Костиком, Леша, в руках которого дешёвый торт из супермаркета. Никаких других угощений, сумок или пакетов достаточного размера, чтобы положить, допустим, контейнер с салатом замечено не было. Да и не в угощениях суть, просто они явно считали, что я всего наготовила.

— Вера, в новогоднюю ночь принято прощать, — добавила свекровь. — Дети голодные.

— Бабуль, у меня в сапогах снег, — недовольно сказала Лиза.

Судя по ее голосу она готовилась зарыдать.

— Не надо было кататься так долго.

— Сейчас откроет, — нетерпеливо сказал Лёша. — Может, не слышит. Вера!

И постучал в дверь уже сапогом — наверное и соседи услышали. И во мне взыграло вдруг. Я не готова была пускать их в свою жизнь обратно. Мне и себя жалко, и Васю.

— Проваливайте! — громко сказала я. — И торт свой сами ешьте!

А потом — включила музыку. Громко. Играли новогодние хиты из советских фильмов. Я назло всем накрасилась и надела платье, пусть никто и не видит. Платье было другое, но все равно заворочались вдруг в голове смутные воспоминания, я даже оглянулась — показалось, что раздеваюсь для кого-то другого.

К двенадцати у меня был накрыт немудрёный стол — точнее, журнальный столик. Пахло мясом. Васька снова вылез из под кровати. Я прокралась к глазку — за дверью никого. Устали ждать, Лиза наверное плакать начала, а потом полезла в драку с братом. Ёлку я доставать не стала, намотала мишуры на фикус и туда же добавила гирлянды. А потом… я вспомнила, что покупала соску. Специально, чтобы повесить на ёлку — примета такая, чтобы родить в наступающем году.

— Да уж, — покачала головой я. — В наступающем году тебе тридцать восемь будет, дура. У тебя на карточке две тыщи. И мужика нет. Рожать она мечтает…

А соску на фикус все равно повесила.