Глава 15. Усталость

Воздух в номере мотеля казался густым и неподвижным, как болотная вода. Он вобрал в себя все: и остатки их утренней ссоры, и запах дешевого освежителя, и тяжелое, почти осязаемое эхо недавнего конфликта на парковке. Дверь захлопнулась с оглушительным щелчком, отрезав их от внешнего мира, но не от напряженной тишины, повисшей между ними. Однако Ивелли, отошедшая от состояния оцепенения, быстро начала нарушать её своими многочисленными претензиями на тему её спасения.

Адам резко дернул за шнур вентилятора в санузле, и тот, с протестующим гулом, начал разгонять эту удушливую атмосферу. Он, не глядя на Ивелли, молча направился к своим разбросанным у кровати вещам. Движения его были резкими, отрывистыми. Он швырнул в рюкзак смятую футболку, потом зубную щетку, и каждый звук — шелест ткани, стук пластика о металлическую пряжку — отдавался громче, чем выстрел.

Ивелли стояла у двери, все еще закутанная в его толстовку, словно в броню. Грязь на ее коленях и ладонях засохла неприятными коричневыми разводами, контрастируя с бледностью ее кожи. Она сглотнула, пытаясь протолкнуть ком, застрявший в горле, и наконец сорвалась с места, прошествовав в угол комнаты, где на стуле лежал её чемодан. И влажные салфетки.

— Невероятно, просто невероятно, — начала она, и ее голос, тихий и сдавленный поначалу, быстро набирал громкость и высоту, пока не превратился в нервный, визгливый поток. — Ты… Ты вообще понимаешь, что только что произошло? Ты вышел один против троих! Трех! Эти… эти горы мышц могли размазать тебя по асфальту, как последнего… последнего таракана! Они могли сломать тебе руку, ногу, позвоночник! Или того хуже!

Она с силой дернула молнию, но она заела. Она дернула еще раз, с рывком, и молния со скрежетом разъехалась.

— И для чего? А? Чтобы доказать свою… свою что? Мужественность? Ты думаешь, меня это впечатлит? Что я упаду в твои объятия после такого идиотского, безрассудного, самоубийственного геройства? Да, я тебе безумно благодарна, но я не хочу жить с чувством вины, если тебя в следующий раз по асфальту размажут.

Адам продолжал молча собирать вещи. Его спина была напряжена, лопатки резко выпирали под тонкой тканью майки. Он не оборачивался.

— Ивелли. Мы уже все это прошли, обсудили и решили.

— Я сидела там, за этим стеклом, — ее голос дрогнул, выдавая непрошеные слезы, которые она тут же с гневом проглотила. — И смотрела, как они тебя окружают. Как тот урод схватил тебя сзади… Я… Я чуть не умерла от страха!

Она вытащила из сумки свежие джинсы и простую футболку и, повернувшись к нему спиной, начала с яростью сдирать с себя перепачканное платье. Его толстовка упала на пол бесформенной кучей.

— И самое ужасное, — продолжала она, ее голос теперь доносился из-за его же спины, приглушенный тканью, которую она натягивала, — что ты даже не думал! Ни секунды! Просто пошел и… и ввязался в драку! Как последний сорвиголова с окраины! У тебя что, инстинкта самосохранения нет? Или ты настолько поглощен своим желанием играть в рыцаря на ржавом «Бэтмобиле», что напрочь забыл, что в реальной жизни люди получают травмы! Их калечат! Их убивают!

Адам застегнул свой рюкзак с таким щелчком, что казалось, лопнет молния. Он все еще не поворачивался. Его пальцы сжали ремень рюкзака так, что суставы побелели.

— Ивелли.

— Адам, — позвала она, и в голосе слышалась уже не ярость, а изможденная, почти детская обида. Она застегивала джинсы, ее пальцы плохо слушались. — Ты меня слышишь?

Он не ответил.

— Адам! — голос ее снова взвился до крика.

— Ивелли!

Он медленно, очень медленно повернулся. Лицо его было маской. Ни ярости, ни насмешки, ни усталости. Пустота. Только в глазах, темных и глубоких, бушевала буря, которую он отчаянно пытался сдержать.

— Что? — отрезала она, сверкая на него взглядом, ожидая новой порции упреков или сарказма.

Он смотрел на нее несколько секунд. Она уже была готова излить новую порцию гнева, открыла рот, но он опередил ее.

— Ивелли, — снова позвал он ее имя. Тихо. Голос его был хриплым, почти сиплым.

— ЧТО?! — выпалила она, уже совсем раздраженно, почти свирепо, делая шаг к нему. Ее терпение лопнуло. Она ждала объяснений, оправданий, чего угодно, но не этого тягучего, немого молчания.

Мужчина глубоко вздохнул, как будто готовясь к чему-то неприятному. Он провел рукой по лицу, и в этом жесте была такая бесконечная усталость, что девушке на секунду захотелось замолчать.

— Знаешь, — начал он, и его голос был непривычно ровным, без единой знакомой нотки издёвки. — Я обычно не веду такие разговоры с девушками. Это не в моих правилах. Но сейчас…

Он сделал паузу, впиваясь в нее взглядом, в котором читалась не злоба, а просьба. Отчаянная просьба.

— Сейчас я вынужден сделать исключение. Не могла бы ты просто… заткнуться?

В воздухе повисла абсолютная, оглушительная тишина. Казалось, даже пылинки в луче света замерли в немом изумлении. Ивелли смотрела на него широко раскрытыми глазами. Ее рот приоткрылся, но никакой звук не вырывался наружу. Все ее слова, вся ярость, все накопленное за последние полчаса напряжение — все это разом испарилось, оставив после себя лишь вакуум и полную, абсолютную потерю дара речи.

Он не кричал. Не огрызался. Он попросил. Попросил ее заткнуться. И в этой просьбе, произнесенной таким усталым, почти надломленным тоном, было что-то, что обезоружило ее полностью.

Адам, видя ее реакцию, тяжело вздохнул и повернулся, чтобы надеть свой рюкзак.

— Я забираю наши вещи в машину, — произнес он уже обычным, глуховатым голосом, глядя в пол. — Выезжаем через пять минут. Если хочешь, можешь остаться здесь и продолжать… это. Но я уезжаю.

Он взял ее сумку, стоявшую у стула, и вышел из номера, снова оставив ее одну. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, куда более выразительным, чем любой громкий хлопок.