Глава 18. Воспоминания

Слова Ивелли били в его сознание, как молотки, каждый удар — отзвук старого, незаживающего унижения. «Скромные финансы». «Надолго не хватит». «Не можем ночевать в самых дешевых мотелях». Они звенели в его ушах, сливаясь в один оглушительный гул, заглушающий даже рев мотора.

Он сидел, сжавшись, его тело было натянутой струной, готовой лопнуть. Каждая мышца выла от напряжения. Он чувствовал, как по его спине, под майкой, катятся капли пота — холодные, как слезы ярости. Его пальцы впились в колени так, что ногти белели, прошивая ткань джинс.

Внутри него бушевал ураган из самых черных, самых низменных эмоций. Ярость. Горькое, соленое разочарование. И самое страшное — унижение. То самое, знакомое до тошноты, которое он испытывал два года назад, глядя, как она рвет его душу на куски.

Он слышал, как Ивелли бубнит что-то себе под нос, слышал ее нервное, прерывистое дыхание. Каждый ее вздох, каждый шорох одежды был подобен шепоту дьявола, подливающего масла в огонь. Он чувствовал ее взгляд, колючий и беспокойный, скользящий по его профилю.

Заткнись. Ради всего святого, просто заткнись, — молился он про себя, сжимая веки так, что перед глазами поплыли разноцветные круги.

Но она не заткнулась. Она выдохнула, и этот звук, полный раздражения и превосходства, стал последней каплей. Он почувствовал, как нечто темное и неуправляемое поднимается из самой глубины его существа. Пальцы сами собой сжались в кулаки, и он с ужасом осознал дикое, примитивное желание — схватить ее за плечи, встряхнуть так, чтобы зубы затряслись, и закричать. Закричать все те слова, что он когда-то не сказал. Выплеснуть на нее всю накопленную за годы боль.

И этот порыв испугал его больше, чем что-либо. Потому что она, со всем своим высокомерием, язвительностью и невероятной, сводящей с ума способностью бить точно в больное место… она этого не заслуживала. Никто не заслуживал такого. Она была как муха, которая жужжала, садилась на рану и не давала ей затянуться. Но бить муху бетонным блоком — безумие.

Ему нужно было уйти. Сейчас. Пока он не сделал того, о чем будет жалеть всю оставшуюся жизнь.

— Останови машину.

Его собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. Он едва узнал его.

Когда они замерли на обочине, он выпрыгнул, как ошпаренный, и пошел. Не видел дороги. Не видел пейзажей. Шел, ведомый слепой яростью, унося ее подальше от нее, от той, что сидела в машине и снова, снова, снова превращала его в того самого жалкого мальчишку, который не соответствует ее уровню.

Он шел, пока в поле его зрения не возникло одинокое, корявое дерево, черным силуэтом застывшее на фоне выцветшего неба. Оно было идеальной мишенью.

Первый удар кулаком по шершавой коре был ответом на ее сегодняшние слова. Боль, острая и чистая, пронзила его костяшки, и это было почти приятно.

Второй удар — это был тот вечер, когда она назвала его бездарностью. Треснула кора.

Третий — это ее взгляд, полный презрения, когда он пытался объяснить, почему его искусство важно. Из его суставов брызнула кровь.

И тогда, сквозь красную пелену ярости, к нему прорвалось воспоминание. Светлое, как вспышка, и такое далекое, что ему показалось, что это случилось с другим человеком.

…Бар. Шумный, душный. Джейк, сияющий, обнимает за плечи хрупкую блондинку — Эмму. Адам скучает, рисуя что-то на салфетке.

— У меня для тебя есть сюрприз, — говорит Эмма, подмигивая ему. — Моя лучшая подруга. Умница, красавица, правда, с характером. Но ты же любишь сложности.

И вот она. Студентка-архитектор с гордо поднятой головой и тёмными кудрями, рассыпавшимися по плечам. В глазах — смесь любопытства и легкой насмешки. Он, пытаясь быть остроумным, сказал какую-то глупость про то, что архитекторы строят клетки, а художники — распахивают двери. Она подняла бровь.

— Интересная теория, — сказала она, и ее голос был как колокольчик. — Жаль, что бездоказательная.

Он не обиделся. Он влюбился. В этот взгляд, в эту дерзость, в эту невероятную уверенность. Он парировал, она отшучивалась. Это был танец, полный искр и обещаний…

Призрак той девушки, полной жизни и вызова, на мгновение затмил все. Он застыл, прижав окровавленный кулак к груди, и сквозь боль почувствовал острое, пронзительное сожаление.

И тут же, как по закону подлости, на него обрушилось другое воспоминание. Разум снова играл с ним. Ивелли была для него личным нейротоксичным ядом, заползала под кожу и выедала мозг маленькой чайной ложечкой.

…Их гостиная. Пахнет краской и яростью. Только что законченная картина, его гордость, его ребенок, лежит на полу. Посередине — огромный разрыв. Над ним стоит она, Ивелли, с лицом искаженным ненавистью, с куском холста в руках.

— Жалкий! — ее голос визжал, резал слух. — Жалкий неудачник! Ты думаешь, кому-то нужен твой выплеск никчемных эмоций? Ты умрешь в нищете! Ты всегда будешь один! ОДИН СО СВОИМИ ДУРАЦКИМИ КРАСКАМИ!

Она тыкала пальцем ему в грудь, каждый тычок — как ножом. И он… он не мог пошевелиться. Он смотрел на разорванную картину и на разорванную ими же любовь, и внутри у него все умирало…

Воздух с силой вырвался из его легких. Он перестал бить дерево. Просто стоял, опершись о него лбом, дыша тяжело и прерывисто. Ярость ушла, оставив после себя ледяную, бездонную пустоту и щемящую боль в окровавленных костяшках.

Он развернулся и пошел обратно. Шаги его были тяжелыми и решительными. Он не думал. Он действовал на остатках инстинкта.

«Бэтмобиль» все так же стоял на обочине. Он подошел к водительской двери, его тень упала на Ивелли, которая, похоже, была поглощена своим телефоном. Он не стучал. Он резко, с силой, дернул ручку на себя. Дверь с скрежетом открылась.

Ивелли вскрикнула от неожиданности, роняя телефон. Ее глаза, полные ужаса и вопроса, встретились с его горящим взглядом. Не говоря ни слова, он впился пальцами в ее предплечье и с силой, не оставляющей места для сопротивления, выдернул ее из салона.

Она вылетела, как тряпичная кукла, потеряв равновесие, и с размаху врезалась в него. Не объятие. Не падение. Это было жесткое, нелепое столкновение. Ее лбом — в его ключицу, ее грудью — в его грудь. Он даже не пошатнулся, приняв этот удар всем своим телом, ощутив дрожь, бегущую по ее рукам, и ее прерывистое, испуганное дыхание где-то у него под подбородком.

Он не отпускал ее. Он просто держал, чувствуя, как бьется ее сердце — часто-часто, как у пойманной птицы. А сам смотрел поверх ее головы в бесконечную даль пустынной дороги, не в силах вымолвить ни слова, потому что внутри него бушевала тишина, более страшная, чем любой крик.