Глава 19. Лягушка

Воздух, казалось, застыл между ними, густой и тяжелый, как расплавленное стекло. Адам все еще держал ее предплечье, и Ивелли чувствовала, как дрожь, исходящая от его пальцев, резонирует с ее собственным учащенным сердцебиением. Она не дышала, застыв в этой нелепой позе, вдавленная в него, ощущая под щекой грубую ткань майки и запах пота, пыли и чего-то неуловимо мужского, знакомого.

Он резко отпустил ее руку, словно обжегшись. Ивелли отшатнулась, потерла онемевшее место, на котором уже проступали красные следы от его пальцев. Его лицо было бледным, а взгляд, всего несколько минут назад полный слепой ярости, теперь был просто усталым и опустошенным.

— Нам нужно кое-что обсудить, — его голос прозвучал хрипло, но уже без рычащих ноток. Он не смотрел на нее, а уставился куда-то в сторону заросшей кустарником обочины. — Пройдемся.

Это не было предложением. Это был приказ, но произнесенный без злости. Словно он выдохнул последние силы, пытаясь вернуть себе контроль. Ивелли, все еще не оправившись от шока, молча кивнула. Она не смела ослушаться. Она боялась, что любое ее слово, любой звук снова запустит этот жуткий механизм разрушения. Она послушно поплелась за ним, сохраняя дистанцию в пару шагов, как провинившаяся собака.

Они свернули с шоссе на грунтовую дорогу, ведущую к невысокому холму. Трава шуршала о их ноги, единственный звук, нарушающий давящее молчание. Адам шел впереди, его спина была напряжена, а окровавленные костяшки он то сжимал, то разжимал. Девушке становилось страшно. Во время их неудачных пятилетних отношений мужчина никогда не давал повода бояться его, никогда не причинял ей какой-то вред. Однако, сейчас Сноу и правда боялась.

— Слушай, — начал он, не оборачиваясь, и его слова резали тишину, как нож. — Оставшееся расстояние. Мы должны его как-то преодолеть. Без… — он замялся, подбирая выражение, — без попыток взаимного уничтожения.

Ивелли промолчала, давая ему говорить.

— Чтобы это случилось, — он продолжил, останавливаясь и наконец-то поворачиваясь к ней. Его глаза были серьезными. — Тебе нужно… взять себя в руки. Хотя бы на двадцать процентов. Просто… сдерживайся. Не провоцируй. Я понимаю, что ты ненавидишь меня, но давай… Давай на оставшиеся пару дней станем хотя бы приятелями.

— Я? Провоцирую? — вырвалось у нее, и она тут же пожалела. Ее голос прозвучал слишком громко и обиженно.

— Да, ты! — он не повысил голос, но в его интонации была сталь. — Каждый твой вздох, каждое закатывание глаз, каждое слово, в котором сквозит твое… превосходство. Ты будто нарочно ищешь самые больные места и давишь на них. Постоянно. Как будто получаешь от этого удовольствие. Хотя, думаю, что и правда получаешь. Ты садист.

— Я не получаю удовольствия! — возмутилась она, чувствуя, как щеки вновь начинают гореть. — Я просто… я говорю то, что думаю!

— В том-то и проблема, Ивелли! — он с силой провел рукой по волосам. — Ты не думаешь! Ты выстреливаешь слова, как пули, не целясь! «Скромные финансы». Ты действительно считаешь, что это было уместно? После всего? После того как я…

Он не договорил, сжав губы. Напряжение нарастало с каждой секундой. Воздух снова стал электрическим. Ивелли видела, как снова зажигается та самая опасная искра в его глазах. Она готова была либо расплакаться, либо закричать в ответ. Они стояли на краю очередной пропасти, и мост между ними был вот-вот готов рухнуть.

И вот, когда казалось, что еще одно слово — и взрыв повторится, Адам вдруг резко дернулся. Не на неё, а в сторону. Его взгляд, скользнув по ее плечу, ухватился за что-то в траве. Все его внимание, вся его ярость мгновенно переключились.

— Стой, — прошептал он с совершенно не свойственной ему серьезностью, больше подходящей для сапера, обезвреживающего бомбу.

Ивелли замерла, испуганно оглядываясь.

— Что? Что такое?

Адам не ответил. Он медленно, на цыпочках, начал подкрадываться к небольшому кусту. Его поза была нелепой и сосредоточенной одновременно — охотник, идущий по следу тигра.

— Адам, что ты делаешь? — прошипела она, сбитая с толку.

— Тихо! — отрезал он, не глядя на нее. Он замер, затем сделал еще один осторожный шаг и… резко рванул руку вперед, ныряя ею в гущу листьев.

Послышался короткий, испуганный писк, и Адам выпрямился. В его руке, зажатая за загривок, беспомощно болталась огромная, упитанная лягушка. Она выпучила свои золотистые глаза, переваливаясь в его захвате.

Ивелли отшатнулась.

— Фу! Брось эту гадость!

Но Адам смотрел не на лягушку. Он смотрел на Ивелли. И в его глазах, еще секунду назад полных бури, появился странный, почти безумный огонек. Тот самый огонек, что зажигался, когда он в студенческие годы придумывал какую-нибудь абсурдную авантюру.

— Она похожа на того менеджера из твоего банка, — совершенно серьезно заявил он. — Того, что всегда надувал щеки, когда ты требовала отчет. Такая же самодовольная и пучеглазая.

Ивелли смотрела то на него, то на лягушку, не в силах понять, что происходит. Ее гнев, ее обида — все это повисло в воздухе, обезоруженное полным абсурдом происходящего.

— Ты… ты совсем спятил? — выдавила она.

— Нет, — он покачал головой, все так же держа трепыхающееся земноводное. — Это терапия. Смотри.

И прежде чем она успела что-то сообразить, он быстрым движением поднес лягушку к ее лицу. Та отчаянно дернула лапкой, и брызги холодной воды с ее кожицы брызнули Ивелли на нос.

Она ахнула и отпрянула. А камень-то оказался мокрым! Ее нога поскользнулась, и она, с глухим «бух», нелепо плюхнулась в густую траву, подняв облако пыльцы.

Наступила тишина. Ивелли сидела в траве, с мокрым носом, в полном недоумении, глядя на Адама. А он смотрел на нее, на ее широко раскрытые глаза и испуганно поджатые губы, и вдруг… он рассмеялся. Это был не саркастический смешок, а настоящий, грудной, заразительный хохот, который, казалось, вырывался из самого его нутра, сметая на своем пути всю ярость, всю боль, все напряжение последних часов. Ивелли сидела и смотрела на него, на этого сумасшедшего, окровавленного, смеющегося мужчину с лягушкой в руке, и почувствовала, как что-то щелкает внутри. Уголки ее губ сами собой дрогнули. Сначала это была неуверенная улыбка. Потом фырканье. А потом ее тоже прорвало. Она засмеялась. Смеялась над нелепостью ситуации, над своим падением, над его дурацкой идеей, над этой громадной, нелепой лягушкой.

Адам, все еще смеясь, разжал пальцы. Лягушка с благодарным кваканьем шлепнулась в траву и пулей умчалась прочь.

Он подошел к Ивелли, все еще сидящей на земле, и протянул ей руку. Не ту, что была в крови, а чистую.

— Давай, принцесса на горошине. Встань. Поехали. И, пожалуйста, — он посмотрел на нее, и в его глазах все еще стоял смех, но теперь к нему добавилась капля усталой нежности, — постарайся не доводить меня до состояния, когда единственный выход — это охотиться на земноводных.