Глава 22. Страх

Обещанные сорок минут превратились в жестокую абстракцию, растянувшуюся под палящим солнцем в вечность. Изумрудные холмы и живописные долины быстро потеряли свою прелесть, уступив место однообразной, выжженной равнине. Воздух колыхался над асфальтом, дрожащим маревом, и каждый вдох был похож на глоток горячей ваты. Пыль, поднятая редкими проезжающими машинами, оседала на их влажной коже липкой плёнкой.

Ивелли шла, почти не поднимая ног. Её балетки, не предназначенные для таких подвигов, натирали пятки, превращая каждый шаг в маленькое мучение. Волосы, выбившиеся из некогда идеального пучка, прилипли к шее и вискам. Рубашка прилипла к спине, а во рту было сухо, как в пустыне Сахара.

— Ты сказал сорок минут, Адам, — выдохнула она, и голос её прозвучал хрипло и безжизненно. — Мы идём уже… я не знаю… вечность. Два часа, не меньше.

Адам, шагавший впереди, обернулся. Он тоже был мокрым от пота, его тёмные волосы слиплись на лбу, а майка потемнела на спине и груди. Но в его глазах, в отличие от её потухшего взгляда, всё ещё теплилась какая-то упрямая искра.

— Мои внутренние навигационные системы слегка устарели. Я не молодею, Ив, мне почти тридцать! — Парировал он, но без привычной издевки. — Прошивку не обновлял. Но мы уже близко, я чувствую.

— Ты чувствуешь запах своего собственного пота, как и я, — буркнула Ивелли, останавливаясь и опираясь руками на колени. Голова у неё кружилась, а в висках отдавалось тяжёлым, горячим стуком. — Всё. Я больше не могу.

Она с облегчением опустилась на большой, серый камень у обочины, но через секунду с оглушительным вскриком подпрыгнула, как ошпаренная. Камень, часами накапливавший солнечный жар, оказался раскалённым, как сковородка.

— Ай! Чёрт! — закричала она, отскакивая и хватаясь за обожжённое место. Следующее её движение было чистой физиологией — она просто плюхнулась на пыльную, колючую траву у края дороги, не в силах заботиться о чистоте своего дорогого комплекта. — Я умираю. Официально. Это конец.

Адам подошёл к ней и присел на корточки, его колени хрустнули. Он смотрел на неё, и по его лицу поползла знакомая, дразнящая ухмылка. Прежний, лёгкий Адам, казалось, вернулся, чтобы спасти ситуацию.

— Ну что, принцесса на горошине обнаружила, что на природе бывает жарко? — по-доброму подтрунил он. — Шокирующие новости. Может, тебе ещё веер и слугу с опахалом?

— Адам, я не шучу, — простонала она, закрывая глаза. Солнце прожигало её веки. — Мне правда плохо. Голова кружится.

Улыбка сползла с его лица, сменившись лёгкой тревогой. Он прикоснулся к её запястью, проверяя пульс, и его пальцы были удивительно прохладными на её горячей коже.

— Так, слушай сюда, — его голос стал мягким, но настойчивым. — Мы не можем останавливаться. Осталось совсем чуть-чуть. Представь, что ты на последнем километре марафона. Самого ужасного марафона в твоей жизни.

— Я ненавижу марафоны, — пробормотала она. — Это бессмысленное и вредное занятие для тщеславных мазохистов. Вроде тебя.

Он рассмеялся, и этот звук был таким живым и звучным в этом мёртвом, горячем пространстве.

— Согласен на все сто. Но этот марафон мы должны закончить вместе. Смотри, — он наклонился ближе, и его лицо оказалось совсем рядом. Он стал серьёзным. — Обещаю. Как только мы дойдём до заправки, я куплю тебе самую большую в мире бутылку ледяной воды. И еды. Всё, что захочешь. Чипсы, шоколад, самый жирный бургер. Хотя наверное не захочешь. И я усажу тебя под кондиционер, а сам попрошу кого-нибудь подбросить меня до машины с канистрой. Ты ничего делать не будешь. Просто будешь сидеть, пить и приходить в себя. Договорились?

Он смотрел на неё, и в его глазах была не только решимость, но и какая-то твёрдая, почти отеческая забота. Ивелли, слушая его, почувствовала, как по её щеке скатывается предательская слеза, смешиваясь с потом и пылью. Не от жалости к себе, а от чего-то другого. От того, что он, несмотря ни на что, взял на себя ответственность за неё.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и сделала попытку подняться.

И в этот самый момент из-за поворота дороги, из-за зарослей колючего кустарника, донёсся звук. Сначала отдалённый, потом всё ближе и громче. Агрессивный, разъярённый лай. Не одной собаки, а сразу нескольких. Глухой, злой рёв, от которого по спине побежали ледяные мурашки, несмотря на сорокаградусную жару.

Ивелли замерла, её глаза расширились от ужаса. Адам резко выпрямился, его взгляд стал острым, сканирующим местность.

Лай приближался. Сейчас. Сейчас они их увидят.

И тогда с Ивелли случилось то, на что её разум не имел никакого влияния. Чистый, животный, неконтролируемый страх сжал её сердце в ледяной тисках. Она не думала. Она не рассчитывала. Она просто резко, с силой, которой сама от себя не ожидала, рванулась к Адаму, вцепилась в него руками, прижалась к его мокрой от пота спине, спрятав лицо между его лопаток, словно пытаясь сквозь него пролезть.

— Адам! — её голос был беззвучным шёпотом, полным чистого ужаса.

Адам вздрогнул от неожиданности. Её объятие было таким внезапным, таким сильным и таким… поглощающим. Он на секунду застыл, совершенно потерянный, чувствуя, как всё её тело дрожит, прижимаясь к нему. Его собственные инстинкты кричали ему об опасности, но её паническая хватка парализовала его на мгновение. Он почувствовал запах её волос, смешавшийся с запахом пыли и пота, и что-то внутри него ёкнуло — не от страха перед собаками, а от этого внезапного, безоговорочного доверия и её уязвимости.