Глава 23. Бой

Лай превратился в оглушительный грохот. Из-за кустов высыпали три собаки — не бродячие дворняги, а крупные, мускулистые псы, возможно, оставленные охранять какую-то территорию. Их морды были искажены злобными оскалами, а с поводков свисала слюна. Они неслись прямо на них, низко прижавшись к земле.

Ивелли издала пронзительный, неслышный крик, её пальцы впились в плечи Адама так, что даже сквозь ткань майки он почувствовал боль. Весь её мир сузился до этих трёх пар горящих глаз и гулкого рычания, заполнившего собой всё пространство.

— Не двигайся! — рявкнул Адам, его голос прозвучал как хлыст, резко и властно.

Но было уже поздно. Первый пёс, самый крупный, бульдожьего сложения, уже делал прыжок. Ивелли, парализованная страхом, зажмурилась.

Адам не стал уворачиваться. Он встретил атаку. Резко шагнув вперёд, он подставил под удар свою собственную руку, обёрнутую в его же снятую толстовку. Пёс вцепился в свёрнутую ткань с глухим рыком. В тот же миг Адам другой рукой, с силой, от которой хрустнули кости, ударил ребром ладони по морде второго пса, целившегося ему в ногу. Тот отскочил с визгом. Третий, видя это, замедлил атаку, кружа вокруг них с низким, угрожающим ворчанием.

— Камень! Ивелли, дай мне камень! — крикнул Адам, не сводя глаз с кружащихся псов, его дыхание стало тяжёлым и хриплым.

Но Ивелли не могла пошевелиться. Она стояла, прижавшись к его спине, и вся дрожала, как в лихорадке. Её разум отказывался работать, подчинившись древнему, животному ужасу.

Адам, не дождавшись помощи, резким движением рванул толстовку на себя, отправив первого пса кувырком, и тут же, не теряя темпа, нагнулся, схватил с земли крупный, заострённый камень и с силой швырнул его в сторону самого агрессивного пса. Камень не попал в цель, но с грохотом ударился о землю в сантиметрах от морды животного, подняв облако пыли. Этого оказалось достаточно. Псы, получив отпор, отступили на несколько шагов, но не ушли, продолжая лаять и скалить зубы.

Адам использовал эту передышку. Он развернулся, схватил Ивелли за руку и резко потянул за собой.

— Бежим!

Они побежали. Не оглядываясь. Адам тащил её за собой, а она, спотыкаясь и задыхаясь, почти не чувствуя ног, бежала, подчиняясь его железной хватке. Лай и рык ещё долго преследовали их, постепенно затихая вдали.

Когда они, наконец, остановились, выбившись из сил, Ивелли просто рухнула на обочину. Её ноги подкосились. Она присела на корточки, скрючившись в маленький, жалкий комочек, закрыла лицо ладонями. И тогда её прорвало.

Это была не тихая, сдержанная плаксивость, а настоящая, глубокая, истеричная буря. Её тело сотрясали мощные, неконтролируемые спазмы. Слёзы текли сквозь пальцы, смешиваясь с пылью и потом, её дыхание срывалось на надрывные, удушающие всхлипы. Всё, что накопилось за этот день — унижение, злость, страх, усталость — вырвалось наружу в этом потоке отчаяния.

Адам стоял над ней, дыша тяжело. Его рука, которой он отбивался, ныла, а по царапине на щеке сочилась кровь. Он смотрел на её содрогающуюся спину, и всё его собственное напряжение, вся ярость куда-то ушли, сменившись острой, пронзительной жалостью.

— Ив… — тихо сказал он, опускаясь перед ней на колени. — Эй, всё уже. Всё кончилось. Они ушли.

Она не слышала его. Её мир состоял только из панического ужаса и полного крушения всех её защитных барьеров.

Адам медленно, очень осторожно, положил руку ей на голову. Она вздрогнула, но не оттолкнула его.

— Всё в порядке, — говорил он, и его голос, обычно такой резкий, теперь был низким и успокаивающим, как тёплое одеяло. — Ты в безопасности. Я здесь. Я никому не дам тебя обидеть.

Он не пытался её остановить. Он просто позволил ей выплакаться, продолжая гладить её волосы, спутанные и влажные. Потом он обнял её. Нежно, но крепко, притянув её дрожащее тело к своей груди. Она уткнулась лицом в его шею, её слёзы были горячими.

Он чувствовал, как её истерика понемногу начинает стихать, сменяясь глухими, усталыми рыданиями. И тогда, движимый порывом, который был сильнее всякого разума, он наклонился и мягко, почти невесомо, поцеловал её в макушку. Это был не поцелуй страсти. Это был поцелуй-печать. Поцелуй-обет. Знак того, что худшее позади, и что он здесь, и что он её не бросит.

— Всё хорошо, — прошептал он ей в волосы. — Я с тобой. Всё уже позади.