Глава 12

В сумке стоявшей рядом женщины ожил телефон, громко зазвучал голос певицы Любови Успенской. «А я сяду в кабриолет и уеду куда-нибудь», – сообщал телефон всем, кто находился рядом с ней в автобусе. «И в самом деле, уехать бы куда-нибудь и забыть об этом кошмаре», – подумала Ольга. Хотя получится ли забыть? Это теперь с ней навсегда…

Сейчас, спустя месяц после того страшного события, она на всё смотрела другими глазами. Господи, где были её душа, её мозги, её здравый смысл, в конце концов, которые позволили совершить такое… Как назвать это, она знала. Преступление… Одно только это слово крутилось внутри, проросло в ней, лишало покоя. Преступники… Это она и те, кто промыл ей мозги, задурил голову и сделал это быстро, не давая прийти в себя. Ей, слабой, поддавшейся чужому влиянию, навязанное недобрыми людьми решение почему-то показалось тогда единственно правильным. Ошиблась и теперь казнила и проклинала себя, доводила до отчаяния упрёками и самоедством.

Ольга хорошо запомнила тот страшный день, он врезался в память навечно, как ни старайся – не прогнать. Поняв, что всё закончилось, что непривычно пуст живот, что больше не бегает вокруг неё взволнованная акушерка и не велит тужиться очкастый сердитый доктор, Ольга открыла глаза. Слава богу, её Женечка – имя было придумано заранее – появилась на свет.

Картинка меняется, и вот она уже в палате. Белый потолок слепит глаза. Страшно хочется пить, и эта неутолённая жажда заполняет собой всё вокруг. Сквозь пелену, словно ватой, окутавшей мозг, она слышала голос Тимофея. Обессиленная после тяжёлых родов, продолжавшихся бесконечно, Ольга соображала плохо, слова мужа отскакивали от неё, неуслышанные, непонятые. Почему ей не покажут девочку? Что с ней? Беспокойство нарастало, и она пыталась подняться с неудобной постели, хоть и понимала, что вряд ли сделает хоть шаг. Кажется, она сходила с ума, а может, умирала… Значит, вот так приходит смерть…

– Будь мужественна, милая, – слова мужа, его невнятный хриплый шепот, наконец, прорвались в её сознание. – Так бывает… О малышке позаботятся, поверь!

Его губы шевелились, извиваясь, два жирных лиловых червячка, а глаза пробегали по Ольгиному лицу, пытаясь зацепить её взгляд.

– Мы делаем всё, что можем, – раздался из-за спины Тимофея вкрадчивый мужской голос. Мелькнула грузная фигура в белом халате. Врач? Да, это он. Тогда Ольга ещё не знала, что на всю жизнь запомнит его лоснившееся от пота лицо и очки в тонкой золотой оправе.

– Что с дочкой? – спросила хрипло пересохшими губами.

– Девочка очень слаба. И ещё эта патология… – Склонившись над ней, Тимофей замялся, подбирая слова. – Ещё непонятно, но, возможно, несовместимая… с жизнью, – продолжал он.

Господи, о чём это он? Тимофей всхлипнул, или ей показалось?

– Таким особенным детям нужны особенные условия, – он продолжал рассуждать с мрачной торжественностью. – Ты понимаешь, о чём я?

Нет. А что, что не так? Всё ж было нормально, она ходила к врачам, делала УЗИ… Ольга приподнялась на кровати, незабытое чувство приближавшейся беды охватило её. Она перевела глаза на доктора, взглядом требуя объяснений.

– Диагноз будет уточняться, пока мы предполагаем поражение спинного мозга и периферической системы, – врач не собирался деликатничать, подбирать слова. – У младенцев старородящих женщин, знаете ли, патологии нередки.

Значит, малышка родилась больной?! И только она виновата в этом?

… Автобус тряхнуло на повороте, и Ольга, не дотянувшись до поручня, едва удержалась на ногах.

– Присаживайтесь, – рядом стоявший парень показал на освободившееся место.

Ей уже и место уступают? Потому что старая, что ли? Да, старородящая, так и есть…

Она села на предложенное место, отвернулась к окну, пытаясь сосредоточиться на мелькавших за окном картинках. Там люди, дома, деревья, их грустные, пожелтевшие от жары кроны. Но воспоминания, словно кадры страшного кино, снова и снова всплывали в памяти – не перебить их, не переключить… Тогда, разволновавшись до зашкаливавшегося пульса, Ольга потребовала показать ей дочь.

– Принесите мне её, – она пыталась сказать громким, не терпящим возражений голосом, бросить в лицо этим людям своё законное требование, но голос прозвучал жалко; а что, так и должны говорить женщины, не сумевшие родить здорового ребёнка?

– Она уже в патологии, в кювезе, – очкастый махнул рукой в сторону двери. – Скорее всего, потребуется срочная операция.

Значит, дочка лежит одна-одинёшенька в этом обозначенном страшным словом кювезе, плачет, бьёт тонкими ножками, пытаясь вырваться оттуда. И крохотные ручки мелькают в воздухе, просят маму о помощи, зовут её… Пусть придёт мама, пусть будет рядом, потому что никак, никак нельзя ей без мамы… Она будет кричать до хрипоты, пытаясь отстоять своё право на любовь матери, на место рядом с ней… Картина возникла перед глазами так явственно, что Ольга, не выдержав этой чудовищной правды, потеряла сознание.

Потом ей кололи уколы, и она спала, а просыпаясь, снова видела лицо Тимофея, его шевелившиеся губы и горящие глаза. А ещё эти соломенные кудри, его гордость. Пропади они пропадом!

– На свои деньги нам никогда её не вылечить, понимаешь? А государство сможет, – говорил он. Его вкрадчивый голос, то понижался до шёпота, то с жаром взлетал вверх. – Нам надо отказаться от девочки. Ради её здоровья, понимаешь? Так надо, чтобы спасти нашу Женю. Да, мы будем страдать, но нас утешит мысль, что это для её же блага…

Утешит мысль… Когда он научился так красиво говорить?

– И потом, – Тимофей наклонился к самому её уху и тоном заговорщика, готовившего цареубийство, добавил, – никто же не узнает… Ни Сашка твоя, ни на работе…

Никто не узнает… Лучше б он не произносил этих слов. Там, где начинаются тайны, хорошего не жди.

* * *

Глубоко задумавшись, Ольга постукивала пальцами по столу, и это простое и ритмичное движение выдавало её волнение. Руки не лица, они не лгут. Тук-тук-тук… Деревянный стол глухо отзывался на удары нервных пальцев, и, вторя этим звукам, стучало сердце, подскакивая к самому горлу.

Её коллеги, Катя и Вероника, молча переглядывались, непривычная отрешённость обычно деятельной начальницы удивляла девушек, хотя их лица, полускрытые масками, казались безмятежными. Они были бы удивлены ещё больше, если б смогли прочитать мысли главного бухгалтера Ольги Сергеевны Павловской.

«Что ещё можно сделать, чтоб исправить то, что я натворила?» – думала Ольга. Она была в отчаянии, и это была расплата за собственный грех.

Тогда, в больнице Ольга окончательно пришла в себя лишь на третьи сутки. В палате она была одна, видно, тёмным делам не нужны свидетели. Тимофея рядом не было, его лицо размытой тенью не нависало над ней, потому что дело было сделано. Вчера Ольга подписала какие-то бумаги под его бормотание, «поверь, милая, так будет лучше для всех». Произнеся «ты умница, ещё спасибо мне скажешь», он куда-то умчался с этими бумажками, а она снова забылась в зыбкой болезненной полудрёме…

Проснулась после долгого сна, как будто очнулась дьявольского наваждения. Силы вернулись, и в голове полная ясность. Страшно хотелось пить, а ещё – увидеть малышку. Немедленно! Сию секунду!

Ольга выбралась в коридор, пошла вперёд, заглядывая в двери. Здесь нет, и здесь тоже. Она вышла в другой коридор, остановилась у стеклянных дверей. Здесь… Перед её глазами была комната с белыми стенами, заставленная стеклянными ящичками для выхаживания новорождённых. Так это и есть кювезы? Ольга успела рассмотреть в одном младенца, лежавшего неподвижно, над его голым тельцем свисали провода. Нет, это не её дочка, она уверена, сердце бы подсказало. Остальные были пусты.

Медсестра, сидевшая за столом, подняла голову. Их взгляды встретились. Захлопнув журнал, в котором женщина что-то писала, она подошла к стеклянным дверям, замахала руками, уходите! Нет, она не уйдёт! Ольга мотнула головой и потянула дверную ручку на себя. Она должна знать, где её дочь. Пусть скажут прямо сейчас!

– Вы, что, с ума сошли! – из-под маски голос медсестры прозвучал глухо и враждебно. – Сюда нельзя!

– Где моя девочка?

– Здесь нет. Я не знаю, всё к врачу, – быстро произнесла медсестра, крепким телом тесня её от дверей.

– А где этот чёртов врач?

– Рабочий день закончился, утром всё узнаете.

По коридору спешила на помощь коллеге другая медсестричка, кругленькая, как рыба фугу, раздувшаяся в момент опасности. Медсестра приобняла Ольгу за плечи, мягко, но настойчиво повела в палату. «Завтра, все завтра, а пока спать, набираться сил», – ласково говорила девушка, её глаза под голубой, низко надвинутой шапочкой смотрели с сочувствием. А как Ольге заснуть сегодня, да и как вообще жить дальше?! Она отказалась от собственной дочери…То, что случилось, наконец-то чётко обозначилось в её сознании, и эта правда, замешанная на обмане, на её постыдной слабости, была беспощадна, как нож убийцы.

Почему она сделала это? Её сопротивление, и без того слабое, было сломлено одной фразой Тимофея. «Малышке под опекой государства сразу будет оказана помощь. Сра-азу, – растягивая слова, добавил он, – мы так не сможем, понимаешь? И всё может случиться… Самое плохое… На нас будет грех». Так, или как-то так с чудовищной уверенностью в голосе сказал он, и Ольга сдалась, на короткую минуту забыв, что мужу верить нельзя.

Ту ночь Ольга провела без сна, лежала, подтянув ноги к больному животу, думая о том, когда же она упустила свою жизнь. Правильную, добрую, настоящую… Ушёл Николай, и с ним ушло всё хорошее из Ольгиной жизни. И больше никогда не сумеет она наслаждаться жизнью с лёгким, невиноватым сердцем, и того мига, который называется счастьем, больше не будет никогда.

И, что было, уже нельзя изменить, нельзя переиграть страшные эпизоды в сценарии её жизни. Это вам не пьеса на театральных подмостках, где можно легко переписать финал несчастливой истории.

Но что-то она всё-таки может сделать. Ольга взглянула на часы. Шесть утра. Нащупав ногами шлёпанцы, встала с постели, пошаркала к двери. Она сядет в коридоре и будет терпеливо ждать врача. Будет ждать его объяснений, его ответов на свои простые, в общем-то, вопросы. Да, будет ждать, это Ольга умеет. И пусть толстый врач в золотых очках ответит на самые главные вопросы: что с её девочкой, где она и как исправить глупой женщине чудовищную ошибку, которую она совершила, оставив на листах казённых бумаг свои подписи? Ольга уверена – этот человек знает ответы.

* * *

– Я снова вам повторяю, что совершила ужасную ошибку! Помогите исправить, прошу…

– И я повторяю, милая моя, от меня больше ничего не зависит… А ребёнок уже отправлен в специализированную клинику, тянуть было нельзя. Это было бы должностным преступлением!

Врач сидел рядом на придвинутом ближе к ней стуле, держал Ольгу за руку, участливо заглядывал в лицо. И вколачивал, вколачивал ей мысли о том, что обратного хода нет. Всё, дело сделано. Поздно, поезд ушёл, и, как ни старайся, его не догнать…

От волнения Ольга так сильно сжала кулаки, что заныли пальцы. И следы от ногтей остались на ладонях. Следы отчаяния и горечи… Впрочем, так ей и надо. Что делать, какие слова нужно найти, чтоб пробить эту стену из человеческого равнодушия? Чтоб этот бессердечный врач поверил в её раскаяние? Может, выругаться крепко, чтоб сморщилось его лицо и исчезла маска притворного сочувствия? Или выкрикнуть проклятия, а может, как следует потрясти за плечи, плотно обтянутые белым халатом? Пусть увидит, что здесь, перед ним, настоящее горе…

– Я после родов соображала плохо. Никакая была, понимаете? А сейчас у меня сердце разрывается, как подумаю о дочке, о моей Женечке… Не вы, так кто? Кто может мне помочь?! И где эта клиника?

– Там вам ничего не скажут. Вы для них никто, человек с улицы. Где написано, что вы мать? – Доктор вскочил, зашагал по кабинету, на сердитом лице гуляли желваки. – Сначала отказалась, потом передумала. А что будет завтра? – быстро говорил он, выстреливая словами. – Снова отказ, потому что не справишься!?

Как быстро улетучилось его участие. И это презрительное «ты»… Сменил пряник на кнут?

– Я справлюсь. А ещё я понимаю – на меня было оказано давление, вами, в том числе.

– Не давил, а разъяснял истинное положение вещей. Улавливаешь разницу?

Доктор зачем-то полез в шкаф, переставлял там папки, словно что-то искал. Ольга смотрела с надеждой, вдруг вытащит сейчас из малиновых корочек эту злополучную бумагу с её подписью и порвёт на мелкие части?

Но чуда не случилось. Она всегда знала – чудес не бывает.

– Идите уже, Павловская, мне надо работать. Думаю, сегодня у вас выписка. Да, сегодня, после осмотра. Вы здоровы. Идите, собирайтесь.

– Я не выйду из больницы, не узнав, где моя девочка.

Она вжалась в стул, вцепилась в жёсткое сиденье двумя руками, словно её прямо сейчас этот непробиваемый доктор, чудовище без сердца мог отправить домой. Туда ей тоже надо, чтоб разобраться со стервецом Тимофеем. Его роль в этой истории неприглядна и вызывала слишком много вопросов.

Рывком распахнув дверь, врач вышел из кабинета. Пять, десять, пятнадцать минут Ольга ждала его возвращения, пока поняла, что тот не придёт. Она вышла в коридор, увешанный плакатами с розовощёкими младенцами, что с живым укором смотрели ей в лицо.

– Вот вы где!

Её подхватила под руки медсестра, повела за собой. Через два часа все было закончено, и Ольга, нагруженная пакетами, уже стояла на ступеньках роддома. Мавр сделал своё дело и может идти на все четыре стороны. И Тимофея не было видно. Он не мерил шагами дорожку у роддома, не оглядывался взволнованно на входную дверь, не бросился ей навстречу со словами поддержки и участия. Ольга написала ему о выписке, но Тимофей предпочёл не явиться, он уже сыграл свою роль в этой трагической пьесе и исчез за кулисами сцены.

А именно в эти минуты Ольге очень нужен кто-то рядом. Добрый, понимающий. Потому что так плохо, как теперь, ей было только в день смерти Николая. Тогда Ольге хотелось умереть, а сейчас она должна жить, чтоб вернуть свою маленькую дочку, которую отняли у неё злые люди.

Она добралась до дома на автобусе, в котором вместе с ней ехали по своим делам люди в масках с пугающими, застывшими лицами, зашла в пустую, неубранную квартиру. Грязная обувь под ногами, газеты и счета навалены на тумбочке у зеркала, а на кухне горы немытой посуды. Ольга открыла шкаф, достала бутылку красного. Хорошо, что Тимофей предпочитает водку, и бутылка уцелела. Ей нужно выпить. Достала открывалку, вонзила в пробку металлическую спираль. Пробка крошилась, но не поддавалась, бутылка не желала открываться, словно была живым существом, которое протестовало против её намерений. И правда, это не выход, если сорвётся, снова в нормальную жизнь Ольге уже не выбраться.

Она мыла посуду, немного успокоившись от этого простого и понятного занятия, когда появился Тимофей.

– Ты дома? Эх… Прости, Оль, не мог встретить, работа. Как добралась?

Он протянул для объятий руки, но Ольга передёрнула плечами. Она молча закрутила кран, вытерла руки и села за кухонный стол. Кивнула мужу на табуретку.

– Я хочу вернуть своего ребёнка! – в её голосе металл. – Садись и рассказывай всё, что знаешь.

– Ты подписала отказ и согласие на удочерение, – заговорил Тимофей, и в его голосе зазвучали трагические нотки. – Если б только отказ… Отказавшимся дается полгода на раздумье. А вот удочерение может произойти в любой момент. И это всё… Это конец… Думаю, Оль, мы совершили ошибку. Женечку нам не вернуть…

Ольга смотрела на него во все глаза. Так, значит, он рассуждает теперь? Переметнулся на её сторону? Разыгрывает убитого горем отца? Никогда, никогда не поверит она в искренность этих слов. Опять игра? Браво, Тимка! Как же она раньше не замечала, насколько хитёр и изворотлив её муж.

– Где документы, что ты забрал из больницы? Выписки, диагнозы… Я завтра же иду к юристу и всё выясню.

– Я с тобой, – быстро добавил он. – А ты, наверное, голодная?

Тимофей вдруг вскочил, зажёг плиту и поставил чайник, начал доставать что-то из холодильника. На столе появились кусок колбасы и банка кабачковой икры. Что это, забота о ней или поразительная изобретательность в умении перевести разговор? А и ладно, у Ольги всё равно нет больше сил продолжать общение с ним, мутной волной накатила усталость, валила с ног. Всё потом. Завтра. И пусть завтрашний день даст ей новые силы и принесет хоть немного надежды. Иначе… Иначе плохи её дела.