Глава 17

Доктор Захаров, как и обещал, пришел утром. А поскольку никто из обитателей этого дома не знал о моем разговоре с Буяльским, то и к визиту Василия Петровича интереса они не проявили. Да и в столь ранний час на ногах была разве что Татьяна Николаевна, да и та была уверена, что общаться с кем-либо до обеда — дурной тон.

Так что мы безо всяких помех смогли поговорить в библиотеке. Правда, доктор беспокоился, что такое уединение может нанести ущерб моей репутации. Наверно, так оно бы и было, если бы речь шла о барышне благородных кровей. Но поскольку мой статус был лишь чуть выше обычной служанки, то думать о соблюдении подобных правил было бы для меня слишком большой роскошью.

Но всё же Василий Петрович предпочел оставить дверь в библиотеку незапертой, хоть это и привело к тому, что мы оказались вынуждены разговаривать едва ли не шепотом.

Я почти слово в слово пересказала ему содержание нашего с Буяльским разговора, и на лице доктора отразилась целая гамма чувств — от изумления до растерянности. И некоторое время он сидел молча, не зная, что сказать.

И я его не торопила. Он явно в первый раз столкнулся с чем-то подобным в своей практике и теперь пытался понять, как соблюсти политес в такой непростой ситуации.

— Вы уверены, Анна Михайловна, что правильно поняли Илью Васильевича? — наконец, спросил он.

Он посмотрел на меня почти с отчаянием. Наверно, если бы я сказала, что не уверена, он испытал бы облегчение. Но я сказала другое:

— Да, Василий Петрович, я передала вам ровно то, что услышала сама. И его превосходительство обещал навестить нас еще раз. А до того времени просил вас поговорить и с Георгием Николаевичем, и с его домочадцами и предпринять меры, которые не позволят преступлению совершиться снова.

Я прекрасно понимала его сомнения. Он был еще очень молодым врачом, и для него было большой удачей, что среди его пациентов оказался столь знатный пациент, как граф Туманский. Если его услугами окажутся довольны, это позволит ему обзавестись и другими пациентами среди высшего общества Павловска.

А вот если он вызовет неудовольствие либо самого его сиятельства, либо его домочадцев, его карьера будет под угрозой. Разве кто-то из местных дворян захочет иметь дело с доктором, обвинившим своих нанимателей ни много, ни мало, а в отравлении?

И поэтому он с такой настойчивостью ухватился за мысль о ядовитых обоях.

— Я полагаю, Анна Михайловна, что в этом и заключается разгадка! Во всём виновата зелень Шееле! Надеюсь, рано или поздно люди осознают, сколько сильно они рискуют в погоне за модой.

Это было очень удобно — свалить всё на обои. Сделать вид, что никакого отравителя не было вовсе. Сказав это, Захаров чуть приободрился. Но я не могла его за это винить. Он не мог позволить себе разбрасываться обвинениями, когда речь шла о столь знатных персонах.

— Что вы намерены делать, Василий Петрович?

— Я намерен потребовать, чтобы Георгия Николаевича немедленно переселили в другую спальню. Надеюсь, он сразу пойдет на поправку. Но прежде, разумеется, я поговорю с ним самим.

Мы перешли в спальню графа, и Захаров, сильно волнуясь и довольно сбивчиво пересказал Туманскому то, что услышал от меня. Едва ли не после каждого предложения он смотрел на меня, и мне приходилось подтверждать его слова.

— Значит, мадемуазель Ларина была права, — устало улыбнулся Георгий Николаевич, — когда предположила, что моя болезнь была связана с действием яда?

Захаров смутился, но кивнул. Лицо его пошло красными пятнами. Наверно, в этом вопросе он услышал упрек своему профессионализму.

— Да, ваше сиятельство. Я и сам читал в медицинском журнале о вреде открытого Карлом Шееле пигмента. Но я и подумать не мог, что он настолько опасен! А ведь его используют не только в производстве обоев, но и в производстве одежды и даже детских игрушек!

Граф вызвал дворецкого и велел тому собрать всех домочадцев в гостиной, несмотря на ранний час.

— Василий Петрович, вы уж как-нибудь сами им всё расскажите! Мне совсем не хочется слушать сейчас кудахтанье Танюши. А ведь она непременно примется охать.

Так оно и оказалось. На сей раз рассказ Захарова вышел более связным, но у слушателей всё равно возникло много вопросов. Он постарался ответить на них максимально тактично. Лоб его от волнения покрылся испариной, и ему приходилось то и дело доставать из кармана платок, отчего он нервничал еще больше.

Все были шокированы, но авторитет академика Буяльского сыграл свою роль. Отмахнуться от его выводов было куда сложнее, чем от моих.

Когда разговор был окончен, и все отправились в столовую, где уже был накрыт к завтраку стол, князь Муромцев вдруг сказал:

— Мадемуазель Ларина, пожалуйста, задержитесь!

Мы остались одни, и князь не меньше минуты молча смотрел на меня. В моей голове тут же возникли самые разные предположения. Неужели он решил меня уволить? Но он не имел на это никакого права. Да, его дядя был болен, но отнюдь не безумен и вполне мог принимать самостоятельные решения.

— Анна Михайловна, я вынужден перед вами извиниться. Вы с самого начала были правы. Я не должен был столь легкомысленно относиться к вашим словам.

Теперь в его обращенном на меня взгляде я читала изумление и что-то еще. Неужели интерес?