Глава 21

Сергей Иванович Ермолов, пристав по уголовным делам, поначалу не произвел на меня особого впечатления. Он был молод (ему, должно быть, не было еще и тридцати), не слишком высок ростом. И мне подумалось, что к такому приставу вряд ли кто-то испытывал особое почтение. И я расстроилась, решив, что он станет заниматься делом спустя рукава и во всё слушая Муромцева.

Он был одет в темно-зеленый мундир с воротником-стойкой и такого же цвета брюки. На голове фуражка, из-под которой выглядывали светлые вихры.

Он начал с того, что выслушал квартального поручика, который коротко изложил ему суть дела (надо сказать, изложил довольно толково, если не считать того, что в его версии делался вывод, что преступление было совершено с целью ограбления). Ермолов кивнул и тут же задал вопрос:

— Но на что грабитель мог рассчитывать, убивая служанку? И было ли установлено, что именно у нее украли?

Тут все посмотрели на меня, поскольку из всех присутствующих только я хоть в какой-то мере общалась с Горшковой. Правда, с ней был знаком и князь, но, должно быть, полицейские решили, что человек его статуса вряд ли вообще обращал внимание на девушку, которая прислуживала ему за столом.

— Может быть, у нее были какие-то украшения? — спросил, уже обращаясь ко мне, Ермолов. — Или она недавно получила жалованье?

— Жалованье выдавалось на прошлой неделе. Что же касается каких-то ценных вещей, то я не настолько хорошо знала Арину, чтобы что-то утверждать, — мне хотелось сказать, что они идут не по тому следу, но разбрасываться голословными обвинениями в присутствии князя Муромцева значило бы точно лишиться работы. — Хотя постойте! Недавно она хвасталась, что кто-то подарил ей колечко. Другие слуги еще подшучивали над ней — дескать, может, она сама себе его купила, чтобы сделать вид, что у нее появился кавалер.

— Но никакого кольца у нее на руке нет! — торжествующе заявил Семенов, склонившись к лежавшему на земле телу.

— Дорогое ли было кольцо? — уточнил Ермолов.

— Не знаю, — я покачала головой. — Оно было серебряным с маленьким камушком.

— Полагаю, мотив преступления установлен? — вмешался Муромцев. — И поскольку помочь вам в установлении и поиске грабителя мы не можем, быть может, вы позволите нам вернуться домой? Время уже позднее, а барышня и без того переволновалась.

Я не была благодарна ему за вмешательство. Я предпочла бы более подробно поговорить с приставом и намекнуть ему, что неплохо было ему проверить и другие версии.

— Разумеется, ваше сиятельство! — тут же откликнулся Ермолов. — И вы, и барышня можете идти. Но я хотел бы, чтобы мадемуазель Ларина днем зашла в управу, чтобы мы могли внести ее показания в протокол.

К папеньке у него тоже не было никаких дополнительных вопросов, так что мы разошлись по домам. И по дороге его сиятельство еще раз напомнил нам с Захаром, чтобы мы не сеяли панику ни среди слуг, ни среди домочадцев хозяина.

В кровать я легла уже под утро и была уверена, что не смогу заснуть. Но нет, как только моя голова коснулась подушки, я провалилась в сон. Правда, он был таким беспокойным, что я просыпалась несколько раз.

Проснулась я от звона колокольчика. Взглянула на большие настенные часы, что висели у меня в комнате, и поняла, что проспала. Наскоро оделась и бросилась в комнату графа.

— Простите, ваше сиятельство! Я немедленно принесу вам чаю!

Он привык начинать день со стакана крепкого свежезаваренного чая, и я метнулась на кухню. Я еще не решила, буду ли я кому-то сейчас рассказывать про то, что случилось ночью. Конечно, мне хотелось обсудить это с графом Туманским, но я боялась, что в его состоянии такая новость может оказаться слишком волнительной. Мне совсем не хотелось, чтобы ему стало хуже.

Но стоило мне оказаться на кухне, как я поняла, что о смерти Арины тут уже знают. У Таисьи Савельевны были покрасневшие от слёз глаза, и когда она стала наливать чай для его сиятельства, то забыла завернуть краник у самовара, и вода полилась на стол.

— А ведь я Арине говорила, чтобы не ходила она никуда на ночь глядя, — кухарка скорбно вздохнула и смахнула фартуком слёзы со щеки.

— Откуда вы узнали? — спросила я.

— Квартальный поручик с самого ранья приходил. Должно быть, увидел дым из печной трубы и пришел. Сказал, что это ты в парке на нее наткнулась. Перепугалась, должно быть?

Граф ждал меня с чаем, и я не могла позволить себе продолжить беседу. Но как только я напоила его, то вернулась на кухню. Там уже была и Дашутка, тоже зареванная и непривычно молчаливая. Она скребла чугунную сковороду с таким остервенением, что мне стало не по себе.

— А во сколько Арина ушла отсюда?

Таисья Савельевна ответила, не задумываясь (должно быть, ее спрашивал об этом и поручик Семенов):

— В половину девятого. Отнесла теплого молока Вере Александровне и сказала, что выйдет на улицу. Я в десять хватилась, а ее нет! Отругать ее хотела, как вернется. Ведь если бы ее хозяева кликнули, конфуз бы вышел, — глаза ее снова заблестели, и она отвернулась, шмыгая носом. — И чего ей вздумалось в парк-то ночью идти?

— Да записку она получила! — выпалила вдруг Дашутка.

И мы обе с Таисьей Савельевной посмотрели в ее сторону.