Глава 23

Она смотрела на меня с осуждением, но я уже привыкла и к ее пренебрежению, и к тому ледяному тону, который появлялся в ее голосе всякий раз, когда она разговаривала с теми, кто был ниже ее по положению. Поэтому страха я не ощутила. Скорее ощутила раздражение. Это желание любыми средствами скрыть то, что могло повредить их репутации в свете, казалось мне странным. Ей бы следовало сейчас беспокоиться не о том, что станут говорить об убийстве Арины в полиции или в обществе, а о том, как защитить ее брата.

— Эти бредовые идеи, ваше сиятельство, нашли некоторое подтверждение в результатах проведенного академиком Буяльским анализа.

— Вы не имели никакого права рассказывать о нашей семье посторонним людям! — ее голос уже звенел от негодования. — Мне казалось, когда мы нанимали вас, мы обозначили это достаточно четко. Вы всего лишь должны выполнять поставленные перед вами задачи!

— Моя основная задача, ваше сиятельство — забота о пациенте. Если его сиятельство решит, что я делаю что-то не так, то он сам скажет мне об этом.

Она выдержала некоторую паузу, потому что возразить против этого ей было нечего.

— Я ценю вашу преданность моему брату, — наконец, выдохнула она. — Но вы должны понять, что, высказывая необоснованные предположения, вы наносите ущерб репутации членов нашей семьи. А меж тем, выявленные академиком странности имеет вполне конкретное объяснение и вовсе не свидетельствуют о злом умысле кого-то из нас. Да, я выбрала эти обои для комнаты Георгия Николаевича, потому что они показались мне очень красивыми. И они очень модны! Их можно увидеть во множестве салонов в лучших домах столицы! Откуда же я знала, что они могут быть вредны?

Она заметно нервничала. На ее лице проступили красноватые пятна, а руки нещадно кромсали шелковый кружевной платок, который держали.

И ведь она вполне могла говорить правду. Подобные обои действительно были в моде. Но даже если она не лгала, это означало лишь то, что в доме мог быть другой отравитель. Потому что в то, что убийство Арины не было с этим связано, я не верила.

— Надеюсь, мы поняли друг друга, мадемуазель? — спросила она и, не дожидаясь ответа, стала подниматься по лестнице на второй этаж.

Я же, проведав Георгия Николаевича, отправилась на кухню. После визита в полицию и разговора с Туманской мне требовалось чем-нибудь себя подкрепить.

И Таисья Савельевна сразу же поставила передо мной чашку горячего чаю и порцию тушеного с картошкой мяса. Ей было любопытно, какие вопросы мне задавали в полиции, но я предпочла обойтись без подробностей и перевела разговор на другую тему.

— А Георгий Николаевич и его сестра всегда были такими разными? Он кажется мне очень добрым и чутким человеком. А вот Татьяна Николаевна считает должной быть вежливой только с теми, кто не уступает ей в положении.

Возможно, мне не стоило это обсуждать, но мне хотелось узнать чуточку больше о семье Туманского. Ведь если я права, и его сиятельство травили умышленно, то в этом был замешан кто-то из его родных. Не слуги же это делали.

А кто, как не Сидорова, которая уже много лет работала в этом доме, могла дать мне нужную информацию?

— Уж какой она в детстве была, я не знаю. Когда я служить сюда поступила, она ровно такой же была, как сейчас. Но кухарка, которая до меня тут была и при которой я сперва помощницей состояла, говорила, что и по молодости Татьяна Николаевна была гонориста. Может, через свой характер и в девках-то осталась.

— А почему она замуж не вышла? — полюбопытствовала я.

Красавицей Туманскую назвать сейчас было трудно, но, должно быть, в молодости она была достаточно хороша для того, чтобы заинтересовать мужчин. Особенно если учесть титул ее отца и то приданое, которое он наверняка мог за ней дать.

— Я слышала, что она влюбилась в мужчину, которого Туманские не сочли достойным ее руки и которому отказали, когда он сделал ей предложение. Может быть, ее папенька и передумал бы, кабы она убеждала его понастойчивей — говорят, он тоже был добр и справедлив. Но она послушалась маменьку и старшую сестру и не стала упорствовать. А спустя несколько лет ее кавалер отличился в каком-то бою и заслужил похвалу самого императора, — слово император она говорила по-особому — «анператор». — И когда его величество одарил его не только саблей, но еще и имением, маменька Татьяны Николаевны свое мнение переменила. Да только было поздно. Кавалер этот обиду не забыл и второй раз к барышне не посватался. А она, кабыть, еще долго его ждала.

— А Георгий Николаевич в той истории на чьей был стороне?

Таисья Савельевна развела руками:

— А вот про это, голубушка, не знаю. Но он тогда и сам был еще очень молод и вряд ли стал бы идти против родительских слов.

Я задумчиво пила чай. Могла ли Туманская затаить на брата обиду? Быть может, она до сих пор винила его за то, что он тогда ее не поддержал? Или ее мотивы (в случае, если преступницей была она) лежали в другой плоскости?

Сейчас она во всём зависела от брата. Возможно, ей хотелось стать самостоятельной. И получив наследство, она бы этого достигла.