Глава 37

— Значит, вы не уверены, что хотите стать сестрой милосердия? — доктор Захаров посмотрел на меня с удивлением.

— Боюсь, что так, — виновато признала я.

Мы сидели в гостиной. Граф Туманский спал, и Василий Петрович не стал его будить, сказав, что в это утро он совершенно свободен и может подождать, пока его сиятельство проснется.

— Но у вас есть несомненные способности к медицине, и было бы неправильно этим пренебречь.

— Благодарю вас, Василий Петрович, но дело в том, что я не уверена, что эти способности будут востребованы, если я даже стану сестрой милосердия, — и я рассказала ему о случае в Мариинской больнице. —Мне показалось, что тот доктор скорее готов был навредить пациенту, чем признать, что он ошибся. Никого из врачей не интересует мнение той, которая, по их разумению, годится лишь на то, чтобы подносить микстуры больным, перевязывать раны и выполнять прочие строгие предписания.

— Вы слишком строги к нам, докторам, Анна Михайловна, — мой собеседник грустно улыбнулся. — Если вы вдруг заметите мою ошибку, то обещаю вам, что выслушаю вас с большим вниманием.

— Спасибо, доктор! — я и в самом деле была ему признательна за это. — Тогда можно мне обратиться к вам с просьбой? Если вам вдруг потребуется помощник, может быть, вы рассмотрите и мою кандидатуру? Обещаю, что буду исполнять свои обязанности максимально добросовестно.

Он ответил не сразу, и я даже подумала, что он откажет мне. Но нет, он кивнул.

— Признаться, вы удивили меня, Анна Михайловна. Но я сочту за честь, если вы будете у меня работать. Правда, в настоящее время я не могу позволить себе иметь постоянного помощника, но я надеюсь, что моя практика расширится, и…

— Да это же просто небывалая глупость!

Мы оба с Захаровым вздрогнули от резкого голоса Валери Порошиной, что раздался от порога. Девушка стояла в дверях и смотрела на нас с плохо скрытым раздражением.

— Мадемуазель Ларина, неужели вы настолько самоуверенны, что смеете думать, что можете быть помощницей доктора? Ваша обязанность ходить за больными в качестве сиделки. На большее женщина рассчитывать не может. Медицина — это та область, которая подвластна лишь мужчинам. Чтобы стать врачом, Василию Петровичу пришлось много учиться. А вы своим желанием работать его помощником вольно или невольно обесцениваете его достижения.

— Право же, Валерия Сергеевна, вы чересчур строги к мадемуазель Лариной, — растерялся Захаров. — Она не имела в виду ничего дурного. И дело в том, что Анна Михайловна действительно весьма способная молодая барышня.

Но Порошина снова не дала ему договорить. Она прошла в центр комнаты и села в кресло, что находилось между нашими с доктором креслами.

— Вы слишком доверчивы, Василий Петрович! — ледяным тоном сказала она. — Я ничуть не сомневаюсь, что, набиваясь вам в помощницы, мадемуазель Ларина всего лишь хочет заинтересовать вас как женщина. Она будет каждый день находиться рядом с вами, и вы и опомниться не успеете, как она станет мадам Захаровой и, как только это случится, она тут же потеряет интерес к медицине.

Мои щеки запылали. Эта девица изрядно действовала мне на нервы. Она знала, что я не могла ответить ей так, как она того заслуживала.

Но куда больше, чем я, смутился Василий Петрович. Мне даже стало его жаль. И я торопливо поднялась. Сначала я хотела молча выйти из комнаты, но решила, что Порошина всё-таки заслужила небольшой комментарий.

— Уверяю вас, Валерия Сергеевна, что вы ошибаетесь. Возможно, вам трудно поверить в это, но отнюдь не все женщины мечтают исключительно о том, чтобы выйти замуж. А сейчас простите, мне нужно проведать его сиятельство.

Я оставила их и вернулась в комнату старого графа. Он как раз проснулся, и я помогла ему сесть в кровати и подготовиться к визиту доктора.

Василий Петрович пришел к нам минут через десять. Он всё еще чувствовал себя неловко и избегал встречаться со мной взглядом. И я еще больше разозлилась на Порошину. Умеет же человек отравить всё вокруг себя.

Наверняка именно поэтому Захаров в этот день провел осмотр его сиятельства быстро и сразу же удалился, несмотря на то что был свободен, а Туманский предлагал ему остаться на обед.

— Оно и верно, — вздохнул Георгий Николаевич, — чего ему со стариком сидеть? У него свои дела, молодые.

— Думаю, он спешил к пациенту, — солгала я. — Но с вами с удовольствием посижу я. Какую книгу мы с вами будем сегодня читать? Ох, я же совсем забыла передать вам благодарность от Павлуши! Он в полном восторге от вашего подарка и теперь куда усерднее занимается чтением.

Граф удовлетворенно улыбнулся. Но когда я подошла к столу, на котором лежали несколько книг, он покачал головой.

— А, может быть, Анна Михайловна, я вам лучше расскажу о своей семье? Боюсь, о некоторых ее членах вы могли составить себе превратное впечатление, а мне хотелось бы хоть немного реабилитировать их в ваших глазах.

Интересно, за кого он хотел вступиться? За Порошину? Или за Муромцева?

— Я с удовольствием послушаю вас, ваше сиятельство! — сказала я, устраиваясь на стуле поудобнее.

Но я сильно сомневалась, что его сиятельство сможет сказать что-то такое, что переменит мое мнение о его племяннике и племяннице. Как говорится, черного кобеля не отмоешь добела. Да они и сами ничуть не старались казаться хотя бы чуть более приятными людьми — по крайней мере, с теми, кто стоял ниже их по положению.