Глава 47

В комнате воцарилось молчание. Потребовалось время, чтобы осознать то, что сказала мадемуазель Порошина.

Сначала я подумала, что это лишь странная попытка заставить Георгия Николаевича переменить решение, которое он принял. И что, возможно, девушка заранее сговорилась с тетушкой, и вместе они придумали какую-то историю, которая способна была разжалобить его.

Но когда я перевела взгляд с нее на Туманскую, то поняла, что сговора между ними не было точно. И что Татьяна Николаевна была так же шокирована словами племянницы, как и все остальные.

— Мы ждем пояснений, Валерия! — брови графа сошлись над переносицей. — Ты не имеешь права разбрасываться подобными обвинениями без должных оснований.

Но потом он тоже посмотрел в сторону сестры, и правая рука его, держащая бокал с водой, задрожала.

Туманская сильно побледнела. И она молчала! Она не одернула племянницу, не стала ей возражать. Она словно мысленно силилась принять какое-то решение, и это давалось ей с трудом.

— Таня, что она такое говорит?

— Георгий, прости!

— Я ничего не понимаю! — он отставил в сторону бокал и поднес ладонь к виску.

Должно быть, у него разболелась голова. И профессиональный долг снова подсказывал мне, что нужно прекратить этот разговор и увести Туманского в спальню, уложить его в постель и дать ему лекарство. Но я понимала, что пока он не выслушает сестру, он не позволит мне сделать это.

Да мне и самой было ужасно любопытно, что могло скрываться за брошенной Валерией фразой.

— Ты знала, что то, что рассказала Арина, было правдой и скрыла это от меня? Но ведь тогда получается, что ты сама скрывала правду долгие годы?

От каждого его слова плечи Туманской, обычно горделиво расправленные, опускались всё ниже и ниже.

— Прости, я не знала, как тебе об этом сказать. Я струсила в самом начале, а потом… потом рассказать это стало уже невозможным, — слёзы катились у нее по щекам, и она поднесла платок к лицу.

Говорить ей было трудно, и графу пришлось снова обратиться к племяннице.

— Может быть, ты, Лера, сможешь мне что-то объяснить.

Порошина уже села на свое место и теперь, кажется, не была уверена, что поступила правильно, когда затронула эту тему. Во всяком случае, выглядела она растерянной.

— Я знаю лишь то, что слышала от матери. Мне самой тогда было всего пять лет. Это случилось, когда вы были в армии. Да, моя мать поступила ужасно, но, возможно, она уже тогда была не в себе.

— Да объясните же вы, что случилось! — резко сказал Муромцев. — Я знаю, в чём призналась Арина Николаевна, но мы же были уверены, что она не давала отчета в том, что говорила. Ведь то, что она рассказала, мы сочли невозможным.

— Кажется, Андрей, мы ошибались, — Георгий Николаевич тяжело задышал. — Но я не могу понять, что могло толкнуть Арину на столь чудовищный поступок?

Я сбегала в его комнату за лекарством, накапала несколько капель в его бокал с водой, и он выпил всё залпом, безропотно.

— Всё дело было в титуле. Ты же знаешь, как Арина относилась к своему сыну! Ради него она была готова на всё, даже на преступление, — наконец, заговорила Туманская. — Только до того дня я и понятия не имела, насколько далеко она готова была зайти. Должно быть, у нее было тогда временное помешательство! Может быть, у нее тогда уже было не всё в порядке с головой. Ничем другим я это не могу объяснить. Она вообразила, что эта твоя дочь — единственное препятствие к тому, чтобы ее сын получил титул графа Туманского. Нам сообщили тогда, что ты погиб. А Катя была так слаба после родов, что Сергей считал, что она не оправится от них. Но клянусь тебе, Георгий, я не знала о том, что собиралась сделать Арина! Когда я увидела, что девочки в люльке не было, я потребовала у сестры ответа. Она призналась мне, что вынесла ребенка на улицу. Там было тогда весьма прохладно, и она надеялась, что и без того родившаяся слабой малышка надышится холодного воздуха и заболеет. Это звучало так ужасно, что я не сразу поверила ей. А когда мы выбежали на улицу, то ребенка там уже не было.

Это звучало чудовищно. И многого я так и не поняла. Кто такой Сергей? И почему, даже если сестра графа вынесла девочку на улицу, никто другой этого не заметил? В доме же были не только хозяева, но и слуги!

— Как ребенок мог пропасть со двора? — хрипло спросил Георгий Николаевич.

— Арина боялась, что кроха заплачет, и слуги могут услышать это. А тогда еще, если ты помнишь, возле нашего дома не было ни парка, ни других домов. К заднему двору подступал лес. Туда она и отнесла девочку.

На лице графа отразилась такая мука, что я сглотнула подступивший к горлу комок и закусила нижнюю губу, чтобы не расплакаться.

Я не могла представить, каково это — спустя столько лет узнать столь ужасную тайну. Понять, что в гибели твоего ребенка были замешаны твои самые близкие люди, которым ты доверял, которых любил. Которые всё это время делали вид, что скорбят вместе с тобой, а сами были виновниками этого преступления.

Тишину рассек всхлип Веры Муромцевой. Она первой выплеснула наружу те чувства, которые испытывали в этот момент почти все присутствующие.

— Дядюшка, надеюсь, за то, что сделала матушка, вы не станете гневаться на меня? — разрыдалась и Порошина. — Я узнала об этом несколько лет спустя, уже после гибели брата. Тогда уже ничего нельзя было изменить, и я подумала, что если об этом узнаете и вы, то это только разбередит старую рану. Да и когда матушка проговорилась об этом в моем присутствии, я всё еще была ребенком и не могла принимать никаких серьезных решений. Потом матушка лишилась рассудка, и я подумала, что, возможно, мы не должны доверять ее словам. А сейчас я поняла, что вы имеете право это знать. Потому что вы принимаете слишком важное решение.

Туманский покачал головой. Если в то время она сама была ребенком, то как он мог ее в чем-то обвинять? Его горящий гневом взгляд был обращен на сестру.

— Как ты могла это скрыть? Не делай вид, что твоей вины в этом нет, — с горечью произнес он. — Если бы ты не умолчала об этом тогда, если бы обратилась в полицию, то мою дочь еще можно было бы найти.

— Да, наверно. Но я так испугалась сама, что уже не могла рассуждать здраво. Когда Арина призналась мне в том, что совершила, было уже слишком поздно! В лесу могли быть дикие звери. Я подумала, что если мы обратимся в полицию и девочку найдут уже мертвой, то меня могут обвинить в соучастии. К тому же речь шла о нашей сестре! Ее бы отправили в тюрьму! Ты только представь, какой бы был скандал!

Ради сохранения репутации семьи они готовы были покрывать преступницу. От этой морали мне стало тошно.