Глава 67

— Я надеялась, что эта девица уже оставила нас в покое, но только что узнала, что она снова приступила к обязанностям сиделки.

— Да, приступила, — подтвердил Муромцев. — Более того, я пригласил ее присоединиться к нам за ужином.

— Но это ужасно неосмотрительно с твоей стороны! — ахнула Порошина. — Да, я признаю, что она немало сделала для нашего дяди, но не стоит забывать, что она всего лишь прислуга и мы должны относиться к ней соответственно. И я по-прежнему ей не доверяю! Я ничуть не удивлюсь, если выяснится, что она сама уронила часы на дядю Георгия, чтобы затем героически его спасти.

— Лера, то, что ты говоришь, звучит нелепо. Уверен, что ты и сама это понимаешь.

Тут я услышала, как скрипнули ступени на лестнице, и торопливо заскочила в ту комнату, которая еще недавно была графской спальней. Ту самую, в которой прежде были зеленые обои. Теперь обои были уже другими — бежевыми. Комната пока пустовала, и я надеялась, что сюда никто не войдет.

Но голоса в кабинете становились всё громче и громче, и я слышала их даже отсюда, ибо дверь была не закрыта.

— Я тебя не узнаю, Андрей! Ты ведешь себя как мальчишка! Ты всегда был таким благоразумным, а сейчас… Я думала, ты вовсе не способен на чувства.

— Надеюсь, Лера, ты пришла сюда не для того, чтобы говорить о чувствах. И если это всё, что ты хотела мне сказать…

— Андрей, послушай! — перебила его Валерия. — Эта девица отнюдь не так проста, как хочет казаться. Сначала она втерлась в доверие дядюшки, а теперь вскружила голову тебе. Она манипулирует вами, а вы этого не замечаете! Мне казалось, что еще совсем недавно ты был согласен с моим мнением о ней. Ты разве забыл, что она пыталась скомпрометировать тебя? Это же она подбросила кольцо горничной в твою спальню!

Теперь я чувствовала себя вдвойне неловко. Во-первых, потому что я сама подслушивала чужой разговор. А во-вторых, потому что этот разговор явно слышал и кто-то еще — тот, кто поднялся по лестнице, но так и не прошел по коридору.

— Это было не более, чем твоим предположением, Лера, — возразил Муромцев. — Это ты сказала, что видела мадемуазель Ларину, выходившую из моей комнаты в тот день.

Значит, тогда он видел меня не сам? Ему рассказала об этом Порошина? Но если так, то она могла для убедительности и добавить чего-нибудь от себя.

Мне на память снова пришел ледяной голос князя, каким он говорил мне о том, сколь велика разница между нашими социальными статусами. И что мне следовало быть благодарной, что он не воспользовался моей доверчивостью.

Щеки при этом воспоминании еще больше запылали. Оно всякий раз вызывало во мне стыд.

— Она же не может тебе нравиться, правда? — взвизгнула Валерия. — Ты же должен понимать, какая пропасть между вами! Даже если с твоей стороны это лишь временное увлечение, ты скомпрометируешь себя им.

— Лера, разве я просил у тебя совета? — из голоса Муромцева исчезла всякая приязнь. — Ты переходишь всякие границы и впоследствии сама же будешь жалеть об этом разгово сре.

Но она словно не слышала его.

— Прежде я думала, что ты вовсе не способен на подобные чувства. Что у тебя просто ледяное сердце. Да, меня это огорчало, но я готова была с этим мириться. Но сейчас… Чем она лучше, чем я? Почему на меня ты смотришь как на пустое место, а стоит появиться ей, в твоих глазах загорается огонь? Я не говорю, что ты любишь ее, но она, как минимум, тебе не безразлична! Чем, ну скажи же, чем она так заинтересовала тебя?

Она говорила с ним не как кузина, а как женщина, которая была в него влюблена! Но это противоречило здравому смыслу! Если между мною и им была разница в социальном положении, то между ними стояла и вовсе непреодолимая стена.

Нет, я не должна была стоять здесь и слушать всё это! Мне следовало сразу обозначить свое присутствие и избежать этой неловкой ситуации!

Но, хоть мне и стыдно было в этом признаться, я хотела услышать и его ответ.

— Ты хочешь знать, чем она меня заинтересовала? Ну, что же, изволь. Она заинтересовала меня тем, что решительно не похожа на всех других знакомых мне барышень. У нее обо всём есть собственное суждение. Да, порой выходящее за привычные рамки, но собственное! И она не боится принимать решения, не ждет, что это сделает за нее кто-то другой.

— Но я же тоже…

Но тут уже он не дал ей договорить.

— Валерия, давай прекратим этот бессмысленный разговор!

Должно быть, он поднялся из-за стола, потому что раздался звук отодвигаемого стула. И сразу же вслед за этим я снова услышала скрип лестничных ступеней — кажется, второй тайный слушатель (или слушательница) этого разговора уже спускался вниз. Но узнать, кто именно это был, не представлялось возможным.

А по коридору, меж тем, зацокали каблучки Порошиной. К моему облегчению, Валерия направилась в другую сторону и вскоре тоже стала спускаться по лестнице.

Я же, выждав некоторое время, всё-таки решилась войти в кабинет. Близился ужин, а я еще не рассказала князю о плане Ермолова.

Андрей Александрович уже снова сидел за столом, и только его раскрасневшееся лицо выдавало его вызванное недавним разговором волнение. Мы посмотрели друг на друга, и кажется, оба смутились. Во всяком случае я смутилась точно.

Я сразу же перешла к делу. Поскольку закрыть в кабинет дверь не позволяли правила приличия, говорить приходилось тихо, почти шепотом. Но Муромцев сразу понял, что от него требовалось, и одобрил то, что предложил пристав.

— Только пообещайте мне, Анна Михайловна, что этой ночью вы будете сидеть у себя в комнате за запертыми дверями. И дверь комнаты Георгия Николаевича тоже должна быть закрыта изнутри.

Я охотно пообещала ему это. Я надеялась, что Ермолов знал, что собирался делать, а мы просто не должны были ему мешать.

Туманский был еще слишком слаб, чтобы выходить к ужину, но все остальные были в сборе. За столом оказался и доктор Захаров, который пришел навестить его сиятельство. Формально граф всё еще был его пациентом, хотя после всего произошедшего Василий Петрович будто стал другим человеком — куда менее уверенным в себе, чем прежде. Я даже невольно почувствовала к нему что-то вроде жалости. Правда, тут же напомнила себе, что именно он мог быть убийцей Арины, и это чувство сразу исчезло.

А нужную сцену мы разыграли как в театре. И в этом нам невольно помогла Вера — она спросила, сильно ли пострадал на чердаке Терентий.

— Да, он серьезно порезал ногу, — ответила я, — и теперь ему несколько дней нужно провести без работы. Надеюсь, ему будет это позволено?

Я посмотрела на Туманскую, и та сухо кивнула.

— На чердаке, как я заметила, — продолжила я, — много старых картин, и некоторые выглядят просто чудесно. Я даже подумала о том, что парочка из них вполне бы подошла к отремонтированной спальне его сиятельства.

— Это вам, мадемуазель, они показались чудесными, — Татьяна Николаевна снисходительно улыбнулась, — для нас же это просто старый хлам, который вряд ли заслуживает того, чтобы украшать комнаты.

— А вот я бы не отказался взглянуть на эти картины, тетушка, — вмешался Муромцев. — Быть может, среди них отыщется небольшой пейзаж, который впишется в интерьер моей комнаты. Пожалуй, я поднимусь туда утром и сам оценю, годятся ли на что-то отнесенные на чердак полотна.

Туманская пожала плечами:

— Ну, что же, если ты полагаешь это нужным… Только будь осторожен и не наступи там на какой-нибудь ржавый гвоздь.

Когда мы говорили об этом, ни я, ни Андрей Александрович не смотрели в сторону Порошиной, дабы не вызвать у нее никаких подозрений. Так что я не знала, какое впечатление произвели на нее наши слова. Оставалось надеяться, что приманка сработает, и преступница, наконец, себя выдаст.