Глава 68

Я обещала Муромцеву, что буду благоразумной и всю ночь проведу в своей комнате за запертыми дверями. И двери я действительно заперла. Вот только так и не смогла заставить себя лечь в постель.

Если Валерия этой ночью не попытается испортить картину, значит, я ошиблась в своих выводах. Ведь на самом деле это кольцо могло быть не только у нее. Арина Николаевна могла отдать его когда-то не дочери, а младшей сестре. И тогда преступницей была Татьяна Николаевна.

И тут мне вдруг пришла в голову совсем другая мысль. А что, если Валерия вовсе не знает о существовании этого портрета? Если он не нравился старшей Туманской, то она могла отправить картину на чердак еще в то время, когда ее дочь была ребенком.

Ах, как же всё это было сложно! В детективных романах преступник непременно себя чем-нибудь выдавал. Здесь же, при весьма ограниченном круге подозреваемых, мы всё еще не могли на него выйти.

В тусклом свете свечи я пыталась читать сентиментальный роман Сэмюэля Ричардсона «Памела, или Вознагражденная добродетель», но то и дело отвлекалась от текста. Я прислушивалась к каждому шороху в доме или за окном и вздрагивала, стоило мне услышать скрип половицы.

Но все эти звуки доносились из коридора или соседних комнат. Я не была уверена, что услышу то, что будет происходить на чердаке.

И только когда я услышала, как что-то упало именно наверху, я содрогнулась. Неужели я всё-таки оказалась права? Бездействие Порошиной в эту ночь ни о чём не говорило, а вот ее присутствие на чердаке говорило о многом.

Я не удержалась, отодвинула засов и приоткрыла дверь. Нет, я не собиралась бежать на чердак, но я хотела понимать, что происходит.

В коридор я выглянула как раз в тот момент, когда из своей комнаты вышел князь. Свет свечей из его канделябра рассек темноту коридора.

Его сиятельство заметил меня, и когда я переступила порог своей комнаты, не велел мне в нее вернуться. Я заперла дверь на ключ.

— Ваше сиятельство, вы тоже это слышали, да?

Он кивнул и направился к той лестнице, что вела на чердак. Но подниматься туда мы не стали, потому что как только мы к ней подошли, мы услышали, как кто-то начал по ней спускаться. А потом раздался и голос Валерии.

— Не смейте ко мне прикасаться! Вы не имеете никакого права задерживать меня! Разве я что-то нарушила?

Дверь, что скрывала лестницу, распахнулась, и мы сначала увидели пристава Ермолова, а уже вслед за ним показалась Валерия Порошина. Даже в тусклом свете свечей было видно, что ее лицо раскраснелось, а прическа растрепалась.

Она увидела нас и после секундного замешательства воскликнула:

— Андрей, ты должен вмешаться! Этот мужлан вообразил, будто имеет право обращаться со мной как с простой служанкой! Я требую, чтобы мне объяснили, что незаконного я совершила!

— Можем ли мы воспользоваться гостиной, ваше сиятельство? — обратился к Муромцеву Ермолов. — Мне хотелось бы задать госпоже Порошиной несколько вопросов.

Мне показалось, что он чувствовал себя не слишком уверенно. А вот Валерия, напротив, держалась на удивление стойко. Она не закатила истерику и даже не заплакала, а если в ее взгляде и был испуг, то он был вполне объясним.

— Разумеется, ваше благородие! — кивнул князь. — Но нам с Анной Михайловной хотелось бы присутствовать при этом. Надеюсь, это не противоречит никаким правилам?

Пристав не стал спорить, и через пару минут мы оказались в гостиной. Были зажжены все свечи, что тут были, и в комнате стало почти светло.

Валерия Сергеевна первой села в кресло. Я думала, что она станет протестовать против моего присутствия на ее допросе, но она игнорировала меня.

Мне было очень интересно, как Ермолов оказался на чердаке, но поскольку Муромцева это, казалось, совсем не удивило, то я поняла, что, должно быть, именно он провел пристава в дом так, чтобы об этом никто не знал.

— Итак, господин пристав, по какому праву вы напали на меня в доме моего дяди? Как вы вообще сюда попали? Вы сильно напугали меня, и я намерена обратиться к вашему начальству с жалобой.

Она вызывающе вскинула голову и явно не чувствовала себя виноватой.

— Что ты делала на чердаке в такой час? — Муромцев спросил это, прежде чем Ермолов успел что-либо ответить.

— Мне не спалось. Я вспомнила о нашем разговоре за ужином и решила подняться на чердак и посмотреть на те картины, о которых шла речь. Разве это что-то недозволенное?

Мы все понимали, что она лжет. Но она держалась так уверенно, что стало понятно — никакие признания сейчас не прозвучат.

— И теперь, после того как я ответила на этот вопрос, — продолжала она, — я хотела бы получить ответы и на свои вопросы. Как вы оказались на чердаке нашего дома, ваше благородие? И знает ли об этом мой дядя?

— Это я попросил господина Ермолова подежурить у нас. После той череды происшествий мне хотелось уберечь дядюшку от новых покушений.

— Ты мог бы предупредить нас об этом, — с обидой сказала Порошина.

Пристав пока не вмешивался в разговор, давая возможность высказаться другим. И впервые за всё время нашего знакомства Муромцев решил заговорить на явно неприятную для всех Туманских тему. Прежде он предпочитал не выносить сор из избы.

— Валерия, не стоит делать вид, будто ты не понимаешь, что происходит. Когда я говорю о новых покушениях, то я предполагаю, что к ним причастен кто-то из нашей семьи.

Глаза Порошиной округлились. Если преступницей была она, то она была и неплохой актрисой.

— Ты не можешь так думать, Андрей! Само подобное предположение оскорбляет Туманских! Подумай о репутации нашей семьи!

Сохранить видимость приличий — вот, что было для нее важней всего. Или, по крайней мере, такое впечатление своими словами она пыталась создать.

— Ты всё еще пытаешься делать вид, что Туманские на подобное не способны? — усмехнулся Муромцев. — После того, что случилось восемнадцать лет назад?

Если она и смутилась, то лишь на мгновение.

— Если ты готов предположить, что кто-то из нас замешан в преступлении, то ведь этим человеком можешь быть и ты сам. Разве не так?

— Да, ты права, — согласился он. — Но именно поэтому я и хочу, чтобы преступник был найдет. Потому что в противном случае мы всегда будем подозревать друг друга.

На некоторое время в комнате установилось молчание. А потом заговорил уже Ермолов.

— Валерия Сергеевна, четверть часа назад, когда вы поднялись на чердак, вы действительно подошли к картинам, которые там были.

— Разумеется! С чего бы мне говорить вам неправду?

— Но если вы собирались лишь посмотреть на них, то зачем вы взяли с собой нож?

Но и после этого вопроса ей удалось сохранить хладнокровие.

— В этом доме произошло столько странных событий, что каждый из нас невольно начинает чего-то бояться. Это была лишь мера предосторожности, ваше благородие.

— Но в тот момент, когда я задержал вас, вы собирались применить этот нож к одной из картин. И на этой картине была изображена ваша мать. Я схватил вас за руку ровно тогда, когда вы собирались изрезать полотно. Не потому ли, что на этом портрете на руке вашей матери было то самое кольцо, которым хвасталась когда-то ваша горничная Арина Горшкова?