Глава 69

Я думала, что уж этот-то вопрос наверняка заставит ее потерять самообладание, но нет. Было заметно, что она заволновалась чуть больше, но истерики с ней не случилось, и чувств она не лишилась. Просто выдержала паузу, должно быть, в уме прикидывая, как следует на него ответить.

— Я не советую вам врать, Валерия Сергеевна, — сказал Ермолов. — Не стоит отрицать очевидное.

— Вы правы, ваше благородие, — неожиданно согласилась она. — Я поднялась на чердак, чтобы испортить портрет моей матери. И именно по той причине, которую вы назвали.

Я затаила дыхание. Неужели мы вот-вот услышим признание?

— Вы не хотели, чтобы его сиятельство, который завтра собирался посмотреть на старые картины, обратил внимание на это кольцо?

Порошина кивнула.

— Да. Я не сомневалась, что он узнает его, если повнимательней присмотрится к портрету моей матери. Ее кольцо было недорогое, но очень приметное.

Я боялась шелохнуться, чтобы не отвлечь ее от этой речи. Когда она сделала паузу, Ермолов спросил:

— Но если оно было таким приметным, то зачем же вы отдали его Арине Горшковой?

— Что? — Валерия отчего-то посмотрела на него с изумлением. Или очень ловко это изумление разыграла. — Что вы такое говорите, Сергей Иванович? С чего бы мне отдавать его горничной?

Пристав был изумлен не меньше. Впрочем, как и мы с Муромцевым.

— Помилуйте, Валерия Сергеевна, но ведь вы только что сказали, что отправились на чердак, чтобы испортить портрет, дабы никто не понял, что кольцо вашей матери и кольцо, которое показывала прислуге Горшкова — это одно и то же украшение.

Мне тоже показалась странной такая перемена. Вот только что, казалось бы, она готова была признаться в убийстве, и вдруг начинает отпираться от своих слов.

— Да, я сказала это. Но разве из этого следует, что это я отдала кольцо Арине?

Мы с Ермоловым переглянулась. На лбу пристава проступили капельки пота.

— Лера, но зачем тебе было бы уничтожать портрет, если ты не давала кольцо бедняжке Горшковой? — Андрей Александрович не выдержал и тоже вступил в беседу.

— Но как же? — воскликнула Порошина. — Ведь можно было не сомневаться, что если вы увидите это кольцо на картине, то сделаете именно тот вывод, который вы только что и сделали. А мне совсем не хотелось, чтобы вы обвинили меня в том, к чему я не имею никакого отношения.

Ермолов некоторое время колебался, но всё-таки достал из кармана платок и промокнул им лоб.

— Извольте объясниться, Валерия Сергеевна! — потребовал он. — Боюсь, я не совсем вас понимаю.

Не понимал ее не он один. Я чувствовала жгучее разочарование. Мне казалось, что рыба уже была поймана, и вдруг она соскочила с крючка.

— Да что же тут непонятного, ваше благородие? — усмехнулась она. — Я хорошо помню это маменькино кольцо, но сама им никогда не владела. Оно потерялось давным-давно, еще когда я была ребенком. Должно быть, закатилось куда-то под половицу или за комод. А Арина нашла его и взяла себе. А потом придумала эту историю о том, что кольцо подарил ей кавалер. Она всегда была лгуньей.

Я была почти уверена в ее виновности, но не могла не восхититься тем, как великолепно она держалась сейчас. И ее слова прозвучали весьма убедительно.

— Видели ли вы это кольцо у Арины? — спросил обескураженный Ермолов.

— Разумеется, нет! Если бы я увидела его, то немедленно потребовала бы вернуть. Она хвасталась им только перед слугами. Она была лгуньей, но не дурой. И прекрасно понимала, что взяла вещь, которая принадлежала ее хозяевам.

— А когда вы поняли, что у горничной было то самое кольцо?

Пристав заметно сник, и этот вопрос прозвучал уже гораздо тише, чем прежние.

— Когда оно было найдено в комнате Андрея. Тогда его показывали всем нам.

— Вы узнали кольцо, но, тем не менее, не сообщили нам об этом, — Ермолов укоризненно покачал головой.

Мне показалось, что мы как цирковые лошадки бегали по кругу. Разгадка была где-то рядом, но мы никак не могли до нее добраться.

— А как бы вы поступили на моем месте? Если бы вы узнали, что это кольцо моей матери, то сразу заподозрили бы в убийстве Арины именно меня. А так была надежда, что никто, кроме меня, это кольцо не узнает. Так оно и случилось. Но когда сегодня за ужином Андрей сказал, что пойдет на чердак, я поняла, что картина может натолкнуть его на неправильные мысли, и решила избавиться от нее.

— Почему портрет вашей матери оказался на чердаке?

— Он ей не нравился. Уж не знаю, почему. Она даже не забрала его, когда мы жили своим домом. Женщины бывают очень привередливы в подобных вопросах, ваше благородие. Но, как бы там ни было, сама я прекрасно помнила про этот портрет. И когда мама уже находилась в психиатрической лечебнице, я очень скучала по ней и иногда пробиралась на чердак, чтобы увидеть ее хотя бы на картине.

У нее получился довольно складный рассказ. Возможно, она придумала его заранее, понимая, что кто-то мог вспомнить о портрете и о кольце. Но если она импровизировала сейчас, то она была поразительно умна и хладнокровна.

— Мне очень жаль, ваше благородие, что своей скрытностью и своими действиями этой ночью я ввела вас в заблуждение. Но вы должны меня понять! Мне было страшно, что меня сочтут преступницей.

Она устало улыбнулась, давая понять, что ее рассказ окончен, и что она была бы рада отправиться спать, ибо на дворе была ночь. И я видела, что Ермолов был готов ее отпустить.

Но если она сейчас уйдет, то другой такой возможности заставить ее проговориться, уже может и не быть. Одержав эту победу, она станет только уверенней и уже ни за что не признается.

И прежде, чем пристав позволил ей уйти, я спросила:

— Но разве кольцо в комнату господина Муромцева подбросили не вы, мадемуазель?