Глава 71

Не по крови? Что он имел в виду? Никогда прежде он не говорил ничего подобного. И в памяти настоящей Анны Лариной этот факт тоже не значился.

— Папенька, я вас не понимаю.

Отец прошел к столу, но не сел на стул, что услужливо подал один из лакеев, а принялся разворачивать тот сверток, что принес с собой. Нет, там оказалось не золото, а детское одеяльце — красивое, стеганое, отороченное кружевом.

Отец посмотрел на Туманского, но тот, как и я сама, явно ничего не понимал.

— Ваше сиятельство, вы не узнаете?

Граф нахмурился. Нет, он ничего не узнавал.

— Ну, как же, ваше сиятельство, разве не в это одеяло была завернута ваша малышка в тот день, когда она пропала?

Я вздрогнула. Неужели он хотел сказать, что девочка, которую все считали его дочерью, на самом деле была дочерью графа Туманского? Но как такое могло случиться?

Георгий Николаевич и так был бледен, но в этот момент побледнел еще больше.

— Простите, но я не знаю, в какое одеяло была завернута моя дочь тогда. Я находился в армии, когда она родилась.

Он перевел взгляд с Ларина на сестру, и та потянулась к одеяльцу.

— Спустя столько лет невозможно вспомнить, во что именно укутывали мою племянницу. Да и все подобные вещи похожи. Не думаете же вы, сударь, что вам удастся убедить нас в том, что эта девушка, — тут она стрельнула в меня отнюдь не ласковым взглядом, — является дочерью моего брата только на основании старого одеяла?

— Какая глупость! — воскликнула и Валерия Сергеевна. — Впрочем, я ничуть не удивлена. Эта девица сразу показалась мне достаточно ушлой для подобной авантюры. Пока она работала в нашем доме, она узнала столько информации, что решила использовать ее. Подговорила своего папеньку, и вот уже перед нами разыграна сцена — как в театре. Дядюшка, да что же вы молчите? Вы же не думаете им поверить? Ведь именно этого они и добивались!

Мне было трудно что-либо ей ответить. Я знала только одно — в сговоре с Лариным я не была и теперь хотела выслушать его рассказ не меньше, чем все остальные.

— Ну, что же, раз одеяльце вы не узнали, — мне показалось, что Михаил Ефимович был этим огорчен, — так, может быть, вы узнаете вот это?

Он положил поверх одеяльца серебряный образок Богородицы на серебряной же цепочке. Если он хотел сказать, что это было на дочери Туманского, то и образок, и цепочка были слишком большими для новорожденной.

Мне показалось, что Татьяна Николаевна задумалась. Должно быть, вспоминала.

А вот сам Георгий Николаевич аж подался вперед, и когда он взял цепочку, руки его заметно дрожали.

— Этот образок я сам дарил Катюше. Это было вскоре после нашей свадьбы. Мы были в Александро-Невской лавре и купили образок там. Я хотел купить золотой, а Катя выбрала серебряный.

— Да откуда же, дядюшка, вы помните, что именно этот? — вскинулась Порошина. — Мало ли серебряных образков?

— А вот и помню! — заупрямился он. — Потому как вот тут, на оборотной стороне, царапины будто в форме креста.

Теперь уже он смотрел на Ларина совсем по-другому. Смотрел и плакал.

— Катя надела образок на шею дочери через день после родов, — тихо сказала Туманская. — Сама она тогда была ужасно слаба, и хотя девочка еще не была крещена, мы подумали, что не будет ничего дурного в том, чтобы у нее был образок. И да, мне тоже кажется, что этот образок тот самый.

— Тетушка! Ну, хоть вы-то не поддавайтесь на провокацию этой интриганки! — Валерия смотрела на меня с ненавистью. — Неужели вы не понимаете, что она делает это только для того, чтобы дядюшка отписал ей всё, чем он владеет! А вам, господин Ермолов, следует обратить внимание на эту самозванку — полагаю, они с отцом уже наговорили достаточно для того, чтобы обвинить их в мошенничестве!

Я вовремя перевела взгляд на Туманского. Заметила испарину у него на лбу. Мы с Захаровым подошли к нему одновременно, заставили сесть на стул, выпить воды. Когда я подала ему стакан, он так вцепился в мою руку, словно боялся, что я исчезну прямо в этот миг.

— Довольно, Лера! — громко сказал Андрей Александрович. — Мы уже выслушали твое мнение. Теперь дай высказаться другим.

Ее лицо вспыхнуло, а руки сжались в кулаки. И ей явно было еще что сказать. Но тут заговорил Георгий Николаевич.

— Господин Ларин, прошу вас, расскажите нам всё! Я очень хочу вам верить. Очень. И если с вашей стороны это розыгрыш, то очень жестокий.

Может быть, нам следовало настоять на том, чтобы он отправился в постель, но я понимала, что неведение взволнует его не меньше, чем рассказ Михаила Ефимовича.

— Это не розыгрыш, ваше сиятельство!

— Тогда почему вы так долго молчали? — снова не удержалась Порошина.

— О том, что у его сиятельства восемнадцать лет назад пропала дочь, я узнал лишь несколько дней назад, — ответил Ларин. Он тоже был взволнован, но отнюдь не напуган. — Да, эти несколько дней я провел в больших сомнениях. Ваша воля, верить мне или нет, но до сегодняшнего дня я не собирался открывать правду. Да, это было эгоистично с моей стороны, но я не хотел, что Анюта знала правду. Ведь эта правда неминуемо отдалит ее от меня. Я всегда считал ее своей дочерью и любил не меньше, чем родных детей. И я предпочел бы, чтобы всё оставалось по-прежнему. Эта барышня, — он обернулся к Валерии, — обвинила нас в мошенничестве. Но сразу хочу сказать, что Анюта ничего не знала ни об одеялке, ни об образке, ни о том, что я не прихожусь ей родным отцом. Так что, господин пристав, ежели вам понадобится задать какие-то вопросы, то адресуйте их только мне. Анна ничего не знала и о том, что я решился сегодня прийти сюда.

Ермолов кивнул. Он наблюдал за разворачивающимся в столовой действом с большим любопытством, но пока не делал попыток выступить в качестве представителя закона.

— И нет, не мысль о наследстве, которое может получить Анюта, подтолкнуло меня к раскрытию правды, а исключительно то, что я поставил себя на место его сиятельства и устрашился. И я понял, что граф имеет право знать правду. Пусть даже эта правда и будет горька для меня. Но довольно отступлений! Я расскажу обо всём по порядку. Восемнадцать лет назад мы с моей супругой приехали в Павловск из Ярославской губернии. Вернее, я прибыл сюда первым — поступил на место учителя в гимназии, обзавелся жильем. А потом уже вызвал сюда жену. И вот аккурат на следующий день после того, как она приехала, повел я ее по городу, чтобы показать, где и что тут находилось. И когда шли мы мимо того перелеска, что был на месте нынешнего парка, мы услыхали детский плач.

Рыдание сорвалось с губ Туманского, и он опустил голову, чтобы не показывать своих слёз. Но плакал не он один. Блестели глаза и у его сестры, и у Веры Муромцевой, и у меня самой.

— Мы пошли на звук, — продолжал свой рассказ Михаил Ефимович, — и увидели лежавшего прямо на траве завернутого в одеяльце ребенка. Тут я вынужден сделать еще одну ремарку, чтобы вы поняли, почему мы далее поступили именно так, как поступили. Дело в том, что к тому моменту мы с женой прожили в браке уже пять лет, но Господь так и даровал нам детишек. И это очень нас огорчало. Поэтому когда мы увидели эту брошенную кроху, то оба подумали, что это был ответ на наши молитвы.

— И вам даже не пришло в голову отнести ребенка в полицию? — наконец, решил задать вопрос и Ермолов.

— Мы же решили, ваше благородие, что ребеночка как ненужного в лес отнесли. Всякое ведь бывает — может, это был плод греха какой-то благородной барышни и к чему бы нам было выставлять это на всеобщее обозрение? Кому-то крошка оказалась не нужна, а мы ее с первого взгляда полюбили. Конечно, если бы мы знали, что это была дочь графа Туманского! Но на это ничто не указывало. Мы не думали, что совершаем что-то дурное.

— Вы и не совершали ничего дурного, господин Ларин, — сказал вдруг князь Муромцев. — Дурное совершили другие. А вы эту девочку спасли.

Михаил Ефимович снова прослезился и закивал.

А я была благодарна Андрею Александровичу за то, что он поддержал отца — тому как раз нужна была поддержка.