Глава 21

— Дея, я понимаю, что ты хочешь выспаться впрок, но коляска не самое удобное место.

Голос Рена выдернул меня из кошмара, я потянулась и ойкнула от боли в затёкшей шее.

— Дай я разомну мышцы, — предложил Рен. — Один лекарь научил меня простенькому массажу.

Его пальцы были тёплыми, а несильные растирающие движения — невероятно приятными.

— Так и замурлыкать недолго, — пошутила я, чтобы скрыть смущение.

— Ты и так всегда разговариваешь, словно мурлычешь. Подозреваю, в Сытном квартале тебе дали прозвище не только из-за непроизносимой фамилии.

Рен убрал руки и сел со мной рядом.

— Ну что, не передумала? Едем в храм?

Несмотря на нарочитую весёлость, в его голосе чувствовалось напряжение.

— Не передумала. А ты уже освободился?

— «Уже»! — он кивнул на окошко, за которым сгустился синий сумрак, разбавленный светом фонарей. — Шестой час. Ты проспала всё самое интересное. Тереса, когда её выводили из коляски, устроила форменный скандал, с воплями кидалась на участковых, подралась с Жеаном и расцарапала лица слугам. Пришлось послать за ведьмой. И знаешь, что выяснилось? Приёмная дочь господина Пелье злоупотребляла шарлатанскими средствами господина Лювера. Психика у неё крайне неустойчивая, теперь мне понятны эти странные переходы от каменной невозмутимости к истерическим припадкам.

— Она опасна, Рен. Два года травила юную мачеху, а приказ выбросить человека, словно мусор, у меня вообще в голове не укладывается.

— Предполагаю, её ждёт частная лечебница до конца жизни. Пелье вряд ли позволит засадить дочь в тюрьму, но, может, оно и к лучшему. Из тюрьмы рано или поздно выходят, тем более что большой срок Тересе не присудят, пять лет максимум.

— Ещё неизвестно, как ко всему этому отнесутся кешинцы. Всё-таки убит высокопоставленный чиновник, не мелкая сошка.

— Это придётся крутиться твоему начальству, — хмыкнул Рен. — Особая служба уже прислала сотрудника. Удивительно, что не прискакал сам Совье, не иначе, ты и впрямь насмотрела что-то более важное, чем смерть посла дружественного государства.

— Государственная тайна, — многозначительно протянула я. — Значит, на сегодня ты свободен?

— Да, мы можем ехать. Какой храм выбираешь?

— Рядом с домом, на углу Галерной и Лесного переулка.

— На том месте нет храма, — сдвинул брови Рен.

— Есть, я заходила туда вчера. Очень древний храм, и при нём своеобразный служитель, но мне почему-то там понравилось. Уютно, не вызолочена каждая завитушка, и Боги такие… реальные, что ли.

— На пересечении Галерной и Лесного нет никакого храма, — упёрся Рен. — Ближайший к нашему дому храм — на Колокольной площади, затем на Кленовом бульваре.

— Хорошо, что мы спорим? Поедем и проверим. Тебе не всё ли равно, где я стану твоей законной женой?

— Это запрещённый приём, — Рен приоткрыл дверцу и крикнул кучеру: — Угол Лесного и Галерной!

— Слав те Боги, сподобились, — послышалось приглушённое ворчание, и застоявшаяся лошадь резво взяла с места.

На удивление распогодилось. Об утреннем ливне напоминали лишь огромные, словно моря, лужи, в которых отражались фонари и окна домов. Лампа внутри коляски освещала уставшее лицо Рена, его глаза ярко блестели — куда там бледным фонарям!

— Ущипни меня, — он протянул руку. — Не могу отделаться от ощущения, что всё это мне снится. Я в бреду столько похожих снов видел — не сосчитать.

— Не буду я тебя щипать, — возмутилась я. — На черта мне муж с синяками?

— Не сон, — рассмеялся Рен. — Во сне ты всегда была нежной и ласковой.

— Может, это была не я?

— Ты.

Повисла короткая пауза, после которой мы заговорили одновременно:

— Ты обо мне вспоминала?

— Ты правда хотел утопиться?

Последовавший смех тоже был дружный.

— Вспоминала, — я сделала глубокий вдох. — Постоянно. Сначала меня страшно угнетало твоё отсутствие. Я же привыкла рассказывать тебе любую мелочь. А тут — я замужем за любимым человеком, и не с кем поделиться счастьем. Потом, когда начались первые трудности, мне не к кому было обратиться за советом. Конечно, в школе нас учили на совесть: манеры, этикет, правильная речь… Но ты же знаешь, когда я волнуюсь, всё воспитание куда-то улетучивается. Притом я попала почти в королевскую семью! Постоянно на виду, малейшая оплошность становилась поводом для упрёков. Дальше хуже. Той же осенью умерла моя свекровь — возможно, ты слышал. На меня перешли обязанности хозяйки дома. Дать званый обед, принять гостей, занять их беседой…

— Муж тебе не помогал?

— После смерти матери Дэмиен сильно изменился. Замкнулся, начал часто пропадать вечерами, вечно приходил не в духе. Я не хотела перекладывать на него свои заботы. Понимаешь, я много лет винила себя. За неблагородное происхождение, за отсутствие должного изящества, за то, что мои привычки и вкусы не соответствуют светской даме. И считала, что холодность мужа исключительно следствие моих проступков.

— Дура, — Рен закусил губу.

— Дура, — покаянно согласилась я. — Года через четыре до меня дошло, что пытался объяснить учитель: мы с Дэмиеном настолько разные, что нам совершенно не о чем разговаривать. Он становился ласковым и милым, только когда задавал вопросы Пряхе, примерно раз в два-три дня. В остальное время я была предоставлена сама себе. Тогда у меня и появилась привычка мысленно разговаривать с тобой. Эти беседы я прекратила незадолго до ареста, после того как окончательно убедилась в равнодушии мужа. Мне было очень стыдно, Рен. Не столько за свою ошибку, а за то, что на прозрение ушло десять лет.

— Нечего стыдиться, — Рен обнял меня. — Ты была такая доверчивая, чистая, искренняя. Никогда не забуду, как ты прибежала и объявила, что влюбилась в этого козла. Великолепного высокородного Дэмиена Веррена. Он обольщал тебя по всем правилам науки — романтика, дорогие подарки, красивые слова. А что мог тебе сказать я? Что у меня в животе все кишки сворачиваются, когда я на тебя смотрю? Пастуший сын есть пастуший сын.

— Теперь твоя очередь откровенничать, — я потёрлась щекой о его щёку. — Ты реально думал топиться?

— Думал? — Рен прижался крепче. — Я написал отвратительную слезливую записку и отправился к нашему озеру. Лето, солнышко, цветочки, под каждым кустом рыбаки удят рыбку… Не на их же глазах становиться подкормкой для сомов! Гулял я по берегу, гулял, и такое меня зло взяло! Я докажу, что не хуже Веррена, я добьюсь, я, я, я!.. Что ты хочешь, двадцать лет. Вернулся в школу, собрал вещи и отправился завоёвывать столицу. Дурил я знатно. Сначала женился — на первой попавшейся девушке. Представь, она с ходу в меня влюбилась. Только я выяснил, что физически не могу быть с другой женщиной, даже в одну постель противно лечь. Жена от меня сбежала, наградив множеством нелестных эпитетов. Затем я довольно быстро сколотил состояние, работал на износ, до обмороков. Закончилось тем, что слухи дошли до учителя, он бросил всё, приехал и надавал мне плюх, словно сопливому мальчишке.

— У учителя тяжёлая рука.

— Словами он бил не хуже. Много чего сказал — и про ничтожное количество Прях в мире, и про ответственность перед людьми, даже на жалость надавил. Мол, он дал обещание моей матери заботиться обо мне, мы все — его дети, и дальше в таком духе. Я впечатлился и решил жить дальше без тебя. Это был второй год твоего замужества, ты казалась счастливой и довольной.

— Откуда ты знаешь?

— Иногда я позволял себе удовольствие гулять рядом с парком Верренов. Нечасто, чтобы это не превратилось в привычку, и так, чтобы ты меня не видела. После одной такой прогулки, когда я чуть не маханул к тебе через ограду, я решил уехать подальше. Денег у меня к тому времени скопилось прилично. Пять лет я кочевал из города в город, сильная Пряха везде нужна. А я напоминал себе козу на верёвочке: она так же наматывает круги вокруг колышка. Моим колышком была ты. На шестой год такой кочевой жизни я не выдержал. Вернулся в столицу и практически сразу попался бравым молодчикам палача в короне.

— Ты очень злился на меня?

— Ужасно. Однажды попытался тебя заменить, девушка внешне была очень похожа. Особенно взгляд — дерзкий и нежный одновременно. Ничего не получилось. В постели я назвал её твоим именем, она оскорбилась. После этого я смирился. Признал очевидное: у меня не будет ни семьи, ни жены, ни детей.

— По поводу детей, — я слегка отстранилась, чтобы заглянуть Рену в глаза. — По указке моего мужа Кора десять лет подливала мне отраву. Неизвестно, смогу ли я забеременеть.

— Напугала, — он снова притянул меня. — Сходим к ведьме, послушаем, что она скажет. В Съере лечат всё, по себе знаю. А если не получится — возьмём младенца из приюта.

— Из меня выйдет ужасная мать.

— Не ной раньше времени. Материнский инстинкт никто не отменял.

Коляска остановилась.

— Господа, приехали, — кучер распахнул дверцу. — Угол Галерной и Лесного, как заказывали.

Рен выбрался первый, скептически огляделся:

— И где твой храм?

— За домами.

— Господин Арье, мне тут ожидать? — поинтересовался кучер.

— Можете быть свободны, — разрешил Рен и с намёком посмотрел на меня. — Если что, мы прогуляемся. Вечер тёплый, до храма на Колокольной площади рукой подать.

Кучер не заставил себя упрашивать, подстегнул лошадь и бодро покатил прочь. Я взяла Рена за руку.

— Удивительно, но ты единственный человек в мире, чьи вечные подколки не вызывают желания укусить в ответ.

— Выражаясь твоими словами, я поддразниваю сам себя. А какие могут быть претензии к самому себе? Стой, ты собралась в эту арку? За ней пустой двор, готов поспорить на вторую бутылку шерронского.

— Плакало твоё шерронское, — заулыбалась я, когда перед нами вырос храм. — Вернее, уже моё шерронское. Жаль, что нам завтра на службу. Могли бы напиться и гулять до утра по Тангеру.

— Интересное у тебя понимание первой брачной ночи. Самое смешное, что я полностью его разделяю, — Рен запрокинул голову, пытаясь рассмотреть восьмискатную крышу. — Слушай, откуда здесь такая древность? Прибрежный район века полтора назад смыло сильным наводнением, а этому храму по самым скромным прикидкам лет семьсот-восемьсот, не меньше. Цветные стёкла вставлены в оправу из сплава меди с золотом, странно, что они сохранились до нашего времени.

— Простите, господин Арье, вы жениться пришли или читать лекции об архитектуре? — съязвила я. — Если жениться, то пошли в храм. Или можешь ещё лет десять подождать, пока невеста окончательно состарится.

— Ведьма! — расхохотался Рен.

— От ведьмака слышу!

Внутри храма было так же пусто и тихо, как и вчера. В мерцающем свете ламп изображения на стенах выглядели живыми, Боги поглядывали на нас не высокомерно или снисходительно, а лукаво.

— Кажется, я понял, о чём ты говорила, — Рен почтительно поклонился статуям. — Талантливый мастер делал. Этот парень здорово напоминает нашего бондаря Ми́ко. А девушка — вылитая его сестра, имени уже не помню, но тоже рыжая и конопатая.

— Добрый вечер, дети мои, — раздалось из полутьмы, и к нам вышел вчерашний юный служитель. Повседневную мантию он сменил на праздничную с вышитыми по вороту и рукавам веточками остролиста. — Что привело вас в храм?

— Решили вступить в брак, — выпалила я, смутилась и поправилась: — То есть заключить священный союз перед лицом Богов.

— И твёрдо решили? — служитель насмешливо оглядел нашу совсем не торжественную одежду и повернулся к Рену: — Невеста у вас больно боевая, сын мой. Не боязно такую в жёны брать?

— Боязно, что она передумает, — Рен покрепче сжал мою руку. — Это моя ведьма, святой отец. Другой не надо.

— Всё с вами ясно, — молодое веснушчатое лицо озарила улыбка. — Ну а вы, дочь моя? Не боитесь, что опять совершаете ошибку?

Я вздрогнула и посмотрела в непроницаемые тёмные глаза служителя. Мне не послышалось «опять»? Откуда этот человек может знать о моём прошлом?

— Не пугайтесь так, — мягко пояснил он. — Если женщина отправляется в храм в повседневном платье, это явно не первый её брак. Первый раз все хотят выглядеть как можно лучше, лишь потом приходит понимание, что всё внешнее — пыль и мишура. Главное — человек, с которым они связывают свою жизнь.

— Именно так, — я склонила голову. — Это мой ведьмак, святой отец. Ему всё равно, в парче я или в обносках. И мне он нужен любой.

— Какое трогательное единодушие, — служитель рассмеялся так звонко, что эхо под потолком рассыпалось десятками колокольчиков. — Что же, будь по-вашему. Преклоните колени.

Перед статуей лежал потёртый коврик — на удивление чистый и такой древний, что удивительно, как он не рассыпался на части. Я опустилась одновременно с Реном. Сейчас будет длинная-предлинная обязательная речь…

— Любите друг друга, — тихо произнёс служитель, — уважайте друг друга, доверяйте друг другу, заботьтесь друг о друге, пока не придёт ваше время отправиться к Богам. Связываю ваши нити в одну, отныне вы муж и жена. Встаньте.

Мы с Реном недоверчиво переглянулись. И это всё?!

— А вы хотели тут до ночи простоять? — служитель протянул Рену свидетельство о браке. — Идите, празднуйте.

«Бегите, играйте», — послышались мне знакомые интонации отца.

— Идите, идите, — служитель мягко подтолкнул сначала Рена, потом меня. — Сегодня хороший вечер. В такой вечер влюблённые должны гулять под звёздами. И у меня ещё много дел.

Так вежливо и настойчиво он практически выставил нас за дверь. Вечер и впрямь был чудесным: ясный, тихий, тёплый, точно весенний. Фонари за аркой призывно сияли. Мы вышли на Галерную, откуда уже был виден наш дом, и тут Рен хлопнул себя по лбу:

— Возвращаемся! Не знаю, на кой служителю нас дурачить, только он не спросил у нас ни документы, ни даже имена! Что он мог вписать в свидетельство и, главное, когда бы успел?

— Давай посмотрим, — предложила я и потянула Рена к фонарю.

Стандартный бланк свидетельства был заполнен красивым ровным почерком, в графе «брачующиеся» красовалось: «Эриен Арье и Андея Муэрро».

— Вот это да, — выдохнул Рен. — Дея, ты что-нибудь понимаешь?

Мы опрометью бросились назад. Но я уже не удивилась, когда в конце арки увидела пустой мощёный двор.

Храм исчез.