Глава 39

Очевидно, я потеряла сознание, потому что пришла в себя от резкого запаха нашатыря.

— Госпожа Арье, госпожа Арье! Светлые Боги, неужели и её…

— Она жива, не истерите, сержант! Отойдите: ей нужен воздух. И бегите, телеграфируйте на Королевскую площадь, пусть пришлют людей. Надо этих голубчиков определить куда следует.

Голос Тибо заставил собраться. Под головой лежало что-то мягкое, ворот пальто оказался расстёгнутым, холодный воздух кусал шею.

— Госпожа Арье, если вы меня слышите, моргните, — попросил Тибо.

Вместо этого я открыла глаза и села. Взгляд сразу упёрся в мёртвого Рена. Моё сердце словно рухнуло в банку с гвоздями: каждый удар отдавался острой болью.

— Госпожа Арье, если вам станет легче… хотя какое, к чертям, легче! Но я догнал этого гада. Подстрелил и связал. Валяется там…

Он был прав: легче мне не стало.

— Спасибо, Тибо.

— Госпожа… Вы же ведьма? Посмотрите моего господина. Вроде дышит, но я боюсь трогать. Не навредить бы.

Тибо помог мне встать. На почтительном расстоянии от нас толпились зеваки. Приблизиться никто не решался: упоминание Особой службы удерживало самых любопытных. Кешинец до сих пор извивался, на лице Дерила набухал свежий синяк — отпечаток подошвы грубого извозчичьего сапога. Кейв лежал на боку, спиной к спине Рена. Крови я не заметила, ссадина на щеке подсохла, зато на виске появилось тёмное пятнышко.

— Я не такая ведьма, Тибо, а теперь и вовсе не ведьма. Но думаю, его задело болтом. Нужен лекарь.

— Будет лекарь. Вам тоже надо к лекарю, госпожа. Бледная вы как смерть.

Машинально кивнула. Надо. К госпоже Стейше, которая хотела меня наблюдать. Это было тысячу лет назад, в какой-то другой жизни. Той, где рядом был Рен. Если бы не ребёнок, я рассмотрела бы варианты. В Тейру с моста, под колёса грузового экипажа, снотворное в десятикратной дозе. Но внутри меня дочь Рена — и я просто не могла предать его ещё раз.

— Пить очень хочется, — тихо сказала я. — Тибо, у вас нет воды?

— Воды госпоже принесите! — гаркнул он со всей мочи.

Кажется, кто-то побежал. Люди беззастенчиво пялились, шептались, указывали пальцами, женщины ахали, прикладывали к глазам кружевные платочки. Мне было плевать. Внутри росло страшное чувство: я начинала ненавидеть. Не Дерила и не наёмников — себя. Мы могли бы быть вместе с Реном этот год. Целый год счастья. Всё, что нужно было сделать, — не проходить мимо в тот злосчастный день.

Ничто так не угнетает, как непоправимость совершённых тобой ошибок.

Вернулся Фурен, с ним вокзальный лекарь и очень юная ведьма. Сначала она присела на корточки рядом со мной, погладила мои виски, нахмурилась и протянула мне флакон:

— Выпейте два глотка, госпожа. Больше нельзя, ребёнку повредит. Вы истощены до предела.

Во флаконе оказалась густая горькая гадость, зато по телу моментально прокатилась волна тепла. Ведьма перешла к Кейву, которым уже занимался лекарь. Они удивительно слаженно работали: лекарь проверял зрачки и пульс, ведьма водила руками, выправляя энергию.

— Странно, — заметила ведьма. — С ним всё в порядке, но он словно спит.

Тибо облегчённо вздохнул.

— Господин Кейвен крепкий, — пробормотал он, словно подбадривал сам себя. — Оклемается.

Над телом Рена ведьма склонилась лишь на секунду. Выпрямилась, взглядом позвала лекаря. Они переговорили чуть слышно, после чего подошли ко мне.

— Госпожа, это ваш муж?

— Да.

— Простите… Вы должны знать. Болт — милосердная смерть. До этого он уже где-то очень сильно ударился головой. Обширная гематома, ещё два-три часа, не больше.

— Два-три часа чего? — переспросила я.

Натолкнулась на сочувствующий взгляд ведьмы и всё поняла. Поднялась, подошла к Дерилу, вцепилась в его волосы, повернула голову к себе и прошипела:

— Одного человека ты всё же убил своими руками. Честность мне предлагал, да? Вот тебе честность, — я наклонилась к его уху. — Ты не доживёшь до казни, мразь. Участковые «случайно» посадят тебя в камеру с самыми грязными извращенцами. А когда ты будешь умирать, вопя от боли, вспомни меня — слабую, жалкую ведьму.

Он в ужасе задёргался. А я смотрела на сияющую нить, которую только что вытянула. Боги не забрали мой дар — они просто проверяли меня. Боги никого не награждают и не наказывают, Боги ни во что не вмешиваются… И тем более они не способны вернуть мёртвого человека к жизни.

— Госпожа Арье, вы до кареты сами дойдёте? — спросил Тибо. — Или я отнесу господина и потом приду за вами. Пусть сержант с участковыми объясняется, ему и слава, и повышение, а вам надо в тепло и покой.

— Я дойду.

Но сначала попрощаюсь. Лекарь вынул из шеи Рена болт и деликатно поднял воротник, чтобы прикрыть рану. Он не знал, что я не боялась ни ран, ни крови. Я сама закрыла Рену глаза, поправила волосы, обвела пальцем шрам на мочке уха. Жди меня, любовь моя. Мне нужно вырастить и обучить дочь, а потом уже никто меня не удержит. Мы будем вместе.

— Госпожа Арье, тело… — Фурен смахнул рукавом слезинку. — Тело вам отдадут после следствия, порядок такой. Но вы ни о чём не беспокойтесь, с ним будут бережно обращаться.

Я кивнула. Тело уже не было Реном, ему всё равно, когда я его заберу. Рен на Небесах, рядом с Богами. Рыжими, конопатыми и бессильными что-либо изменить.

— Идёмте, госпожа Арье, — Тибо взвалил Кейва на плечо легко, будто не взрослого мужчину, а тряпичную куклу. — Задержимся — мне придётся показания давать, а это дело десятое.

Вдали прогудел паровоз, из белого облака сверкнул прожектор, толпа на перроне начала редеть. Жизнь продолжалась. Фурен станет героем дня, кешинцев казнят, кровь замоют, Рена похоронят. Милосердная неумолимая беспощадность времени. Я шла за Тибо и смотрела только под ноги. Ещё утром мы с Реном проснулись в одной постели. Ещё вчера строили планы на жизнь. Ещё неделю назад я избегала господина Эриена Арье, потому что уже знала, как это больно — любить.

В карете Тибо первым делом уложил Кейва, после чего зажёг лампу и выкрутил фитиль на полную. Я безучастно села и уставилась в окно. Ведьминская настойка прекрасно действовала: внутренний холод отступил.

— Первым делом завезу вас домой, — бормотал Тибо, устраивая Кейва поудобнее. — Потом к госпоже Кувер. Праздник не праздник…

Праздник? Ах да… Зимний Перелом.

«Теперь каждый год Зимний Перелом будет не радостью, а болью».

Рен, ты чувствовал, да?

«Я слишком счастлив, Дея. Так не бывает. Не со мной. Даже страшно становится, веришь?»

— Ну всё, поехали, — Тибо вылез и плотно закрыл за собой дверь.

Звуки следовали в обратном порядке. Сначала загрохотал металл переезда, затем под колёсами захрустел булыжник и после сменился тихим шорохом мостовой. Приличия требовали проверить, как там Кейв, но мне было физически больно встать и подойти. Казалось, если я пошевелюсь, то хрупкая оболочка спокойствия слетит и обнажит ярость. Лишь когда в окне заблестела Тейра, я заставила себя посмотреть на соседнее сиденье.

Кейв был бледен, хотя дышал ровно, губы чуть приоткрылись, отчего лицо сделалось непривычно удивлённым. «Он влюблён в меня, — отстранённо подумала я. — Надо сразу после похорон Рена уволиться и уехать. В Герсен или Сарес. Пряхи нужны везде». Словно поймав мою мысль, Кейв пошевелился. Тихо простонал и протянул руку к затылку. Затем как-то неуверенно приподнялся на локте. Перевёл взгляд на меня, съёжившуюся в углу. И склонил голову набок до боли знакомым жестом

— Дея?.. Это правда?.. Он серьёзно…

Я прижала ладони ко рту, чтобы не закричать. Фигура Кейва. Лицо Кейва. Его кошачьи глаза.

Но это был не Кейв. Больше не Кейв.

Рен одним рывком перетащил меня к себе на колени. Прижал, зарылся пальцами в волосы, уткнулся носом.

— Дея, это добровольный обмен. Боги обещали, что всё сотрётся. Но пока я помню… Он сам так решил, сказал: «Её счастье — моё счастье. Иди, у вас дочь…»

Обхватив его лицо руками, я вглядывалась в глаза. Какая разница, золотисто-зелёные они или голубые. Внешность не важна. Никогда не была важна.

— Ведьмак ты недоделанный… Дома запру, понял?! Никуда больше не отпущу!

Рен хмыкнул:

— А ведьмак я теперь, кажется, доделанный. Проверить надо, конечно, но пальцы замечательные, гибкие. Славная мы пара — то один без дара, то другой. Учитель бы непременно вспомнил закон сообщающихся сосудов.

Ухмыльнувшись про себя, я не стала говорить, что мой дар никуда не делся. Успею. Карета остановилась у нашего дома, Тибо заглянул внутрь — и остолбенел.

— Эм… Господин Кейвен, с вами всё хорошо?

— Со мной всё замечательно, — Рен отпустил меня, спрыгнул вниз и подал мне руку. — За одним исключением: я не Кейвен. Тибо, поднимемся в квартиру. Почему-то мне кажется, что вам я могу доверять.

— Светлые Боги! — ахнул кучер. — Это точно не вы!

Долго убеждать его не пришлось. Разница слишком бросалась в глаза.

— Боги… — повторил Тибо уже иным тоном. — Боги — это хорошо, только, господин Арье… то есть господин Совье, я бы на вашем месте не стал бы говорить правду. Не поверят. Лучше скажите, что от удара память потеряли. Такое часто случается, полгода назад одному из наших агентов голову проломили — он родную маму не узнал, а на любимую жену посмотрел — переплевался. К тому же, уж простите за прямоту, но службу моего господина вы не потянете. Господин Кейвен многое брал на себя, какие-то вещи вообще никому не докладывал. Его прохвостом, честолюбцем и циником звали и в глаза и за глаза, а на самом деле он любил свою страну и свою работу.

Тибо отвернулся.

— Он был вам дорог? — смущённо спросил Рен.

— Он вместо бессрочной каторги взял меня к себе на службу, — в грубоватом голосе послышалось глубокое уважение. — Сжёг моё досье и сказал: «Начинай с чистого листа. Ти́нто Бо́ршо больше нет, есть Тибо». Много вы знаете людей, которые так поступили бы?

— Кейв был замечательным человеком. И вы правы, мне до него далеко. К тому же я тоже люблю свою работу, — Рен задумался. — А ещё есть дилемма. Дея моя жена, и я равно не хочу ни ждать положенный год траура, ни создавать ей репутацию бессердечной ветреницы, меняющей мужей как перчатки.

У меня ёкнуло сердце. По правилам мы с Реном… с Кейвеном Совье должны были жить порознь не менее года перед тем как вступить в брак.

— Тоже мне, беда, — пожал плечами Тибо. — Госпожа Дея объявит, что это была очередная операция Особой службы, и ей пришлось разыгрывать влюблённую жену. Надо будет — я подтвержу. Мол, у моего господина с госпожой сразу чувства возникли, однако долг прежде всего. Господин Кейвен и не такое проделывал, никто не удивится, особенно Её Величество.

Я поднялась и открыла ящик письменного стола, где Рен держал документы. Свидетельство о браке лежало поверх бумаг. На вид и ощупь — совершенно обыкновенное. Только дата стояла сегодняшняя, а в графе «брачующиеся» тем же ровным красивым почерком было выведено:

«Кейвен Совье и Андея Муэрро».