Глава 16

Глава 16

Сайра.

После еды я думала, что мы пойдём обратно. Ну, знаете, как это обычно бывает в приличном обществе: поели, вежливо поблагодарили, расплатились, разошлись по домам. В общем, как нормальные люди.

Но Донхён, судя по всему, слово «нормально» в своей жизни использовал примерно так же часто, как я – слово «дисциплина».

Он расплатился – не позволил мне даже прикоснуться к кошельку, просто накрыл мою руку своей тёплой ладонью и тихо бросил: «Не смеши людей» – и, вместо того чтобы направить меня к выходу, уверенно потащил в противоположную сторону.

– Эй! – я попыталась упереться, но мои кроссовки предательски скользили по влажной плитке. – Ты куда?! Мы же вроде поели!

– Ещё не всё.

– Что значит «не всё»? Я наелась до состояния фаршированного перца! Мне нужно полежать!

– Полежишь дома.

– А если я хочу полежать сейчас?!

– Тогда ложись на асфальт.

Я задохнулась от возмущения. Он воспользовался этой паузой, чтобы вытащить меня на улицу, и через минуту мы уже стояли под мелким, противным дождём, который мгновенно намочил мои платиновые волосы.

– Мы едем, – сказал он, поднимая руку, чтобы поймать такси.

– Куда?

– Увидишь.

– Донхён!

– Ты всегда так много кричишь?

– Только когда меня похищают!

Он не ответил. Только приоткрыл дверь подъехавшей машины и, даже не спросив, готова ли я, забрался внутрь первым. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним. Хотя нет, оставалось. Я могла убежать. Могла поехать домой. Могла позвонить маме и сказать, что меня похитил сумасшедший гитарист с проблемами личных границ.

Но я села в такси.

Потому что, повторюсь, любопытство – это тяжёлая болезнь. А я была безнадёжно больна.

Доехали мы минут за двадцать. Я всю дорогу молчала, глядя в запотевшее окно на проплывающие мимо дома, которые становились всё ниже и ниже, пока вовсе не сменились тёмными полями и редкими силуэтами деревьев. Мы выехали за город. Я не знала, куда именно, и от этого внутри поднималась странная, щекочущая смесь паники и восторга.

Такси остановилось на большой, залитой светом площади.

И только тогда я поняла, что происходит.

Перед нами стоял огромный, ярко освещённый шатёр, вокруг которого толпились люди. Сотни людей. Афиша на воротах кричала крупными буквами: «Долли Долче – ОСЕННИЙ КОНЦЕРТ». Сцена была видна сквозь широкие арки, свет лился отовсюду, звучали первые аккорды, из динамиков доносился женский голос – чистый, высокий, красивый.

Я остановилась, чувствуя, как холодный ветер пробирает до костей.

– Ты… – я обернулась к Донхёну. – Ты привёл меня на концерт?

Он стоял рядом. Руки в карманах куртки. Взгляд – куда-то сквозь меня, на сцену.

– Не совсем.

– Что значит «не совсем»?

Он молчал секунду. Потом повернулся и пошёл – конечно же, не к воротам, а в противоположную сторону. Вверх по склону. Туда, где за деревьями начинался холм, поросший мокрой, примятой травой.

– Донхён, ты куда?

– За мной.

Я пошла. Конечно, пошла. По траве, мокрой и холодной, по грязи, которая тут же прилипла к подошвам. Мы поднимались – я спотыкалась, он шёл уверенно, – пока не выбрались на вершину холма.

И там стояла лавочка.

Обычная, старая, деревянная лавочка со спинкой, вся в царапинах, но сухая. А перед ней открывался вид. Весь концертный шатёр как на ладони. Сцена, свет, силуэты людей. И голос певицы, который доносился сюда, наверх, чисто и объёмно, словно ветер подхватывал его и нёс прямо для нас.

Я уставилась на всё это, широко раскрыв глаза.

– Ты… – я медленно повернулась к нему. – Ты серьёзно?

Донхён сел на лавочку. Вытянул длинные ноги, посмотрел на сцену.

– Я не успел купить билеты, – сказал он ровным тоном.

Я моргнула.

– Что?

– Раскупили за три дня. Я узнал сегодня утром.

– И ты… – я показала пальцем на шатёр, потом на холм, потом на него. – И ты вместо того, чтобы сказать мне, что билетов нет, притащил меня сюда?!

– Здесь тоже хорошо слышно и видно.

Я смотрела на него. На этого невозможного, невыносимого, самонадеянного человека, который сидел на старой лавочке на вершине холма, в мокрой траве, в темноте, и выглядел так, будто это был абсолютно гениальный план.

И не выдержала.

Я засмеялась.

По-настоящему. Громко, от души, сгибаясь пополам и хватаясь за живот. Смех рвался из меня, как вода из прорванной плотины, – я не могла остановиться. Все последние дни, вся неделя, все эмоции, весь стресс – всё это вылетало наружу вместе со смехом.

Донхён не сказал ничего. Просто сидел и смотрел на меня. И, кажется, в его тёмных глазах было что-то похожее на тихое удовлетворение.

– Ты, – выдохнула я, вытирая выступившие от смеха слёзы, – ты самый странный человек, которого я встречала.

– Я знаю.

– Тебе не стыдно?

– Нет.

– Ты вообще способен испытывать стыд?

– Не сегодня.

Я вздохнула и села рядом на лавочку. Сухую. Приятную. И тут же поняла: кто-то её действительно вытер. Недавно. Возможно, он. Возможно, пока я топталась внизу у шатра, он поднялся, проверил, протёр рукавом.

Мысли об этом я поспешно отогнала.

Певица на сцене запела новую песню. Медленную, тягучую, красивую. Голос у неё был удивительный – глубокий, тёплый, с бархатной хрипотцой. Он поднимался над городом, над полем, над нашим холмом, и заполнял всё пространство между небом и землёй. Я слушала. И, сама не замечая, начала тихо покачиваться в такт.

– Хорошо поёт, – сказала я шёпотом, боясь разрушить магию.

– Да.

– Тебе нравится?

– Я бы не привёл тебя сюда, если бы не нравилось.

Я посмотрела на него. Он смотрел на сцену. Профиль – резкий, красивый, с этой лёгкой горбинкой на носу, с тёмными волосами, которые ветер иногда отбрасывал назад.

Мы помолчали. Музыка сменилась, стала тише. И вдруг я решилась.

– Донхён.

– М?

– Когда ты… – я замялась, теребя край куртки. – Когда ты впервые услышал, как я пою. Тогда, в коридоре. Ты сказал, что мой голос тебе нравится. Но… почему ты хочешь, чтобы я пела в клубе?

Он молчал. Ветер шелестел мокрой травой, ласково перебирая наши волосы. Я уже решила, что он не ответит, закроется, как всегда.

– Когда ты запела… – его голос был тише обычного, почти хриплым. – Воздух изменился. Пыль, стены – всё исчезло.

Он повернул голову, его чёрные глаза встретились с моими. В них не было насмешки. Только пугающая, абсолютная серьёзность.

– На секунду, Сайра, мне почудился ангел. Прямо там, в этом пыльном коридоре. Я думал, что сошёл с ума.

Жар ударил в мои щёки с такой силой, что, казалось, капли дождя на моих ресницах мгновенно испарились.

Ангел. Он сказал ангел.

Я почувствовала, как краснею до корней волос. До кончиков ушей. До самого темени. Мой мозг просто отключился, оставив меня с горящим лицом и сердцем, которое колотилось где-то в горле. Я быстро отвела взгляд, уткнулась в свои колени и втянула голову в плечи, чувствуя себя невероятно глупой и уязвимой.

– Ты… ты не можешь просто так говорить такие вещи, – прошептала я в свои кроссовки, чувствуя, как горит шея. – Это… это слишком.

– Это факт, – спокойно ответил он.

Я замолчала. Сидела, обхватив колени, и смотрела на сцену, но не видела её. Всё ещё горела. И, кажется, не собиралась остывать.

– А когда ты начала петь? – спросил он мягче, заметив моё состояние.

Я вздохнула, пытаясь взять себя в руки. Вопрос был простым. И сложным одновременно.

– С детства, – сказала тихо, не поднимая глаз. – Лет с пяти. Я пела в ванной, в своей комнате, на кухне, когда никого не было. Я пела… когда мне было страшно или грустно. Мама задерживалась на работе, и дом становился таким большим, холодным и тёмным, что казалось, стены вот-вот сожмутся. Мне нравится наполнять тишину пением… тогда не кажется, что я одна.

Я замолчала. И только потом поняла, что сказала. Сказала ему. Человеку, который ещё неделю назад назвал меня монументальной. Я втянула голову в плечи ещё глубже, ожидая насмешки или холодного комментария.

Но Донхён молчал.

Просто сидел рядом. Смотрел на сцену и молчал. Так долго, что я начала думать, что он вообще не собирается ничего говорить.

А потом он полез в карман куртки.

Я проследила за его рукой краем глаза. Он вытащил что-то небольшое. Мягкое. И протянул мне.

Это был брелок.

Маленький, плюшевый, серо-белый кролик с длинными ушами, одно из которых было слегка кривым, и чёрными бусинками-глазами.

– Что это? – спросила я, наконец отрывая взгляд от сцены.

– Брелок.

– Я вижу, что брелок. Зачем?

– Нашёл, – сказал он, пожав плечами. – Подумал о тебе.

Я уставилась на него. Потом на кролика. Потом снова на него.

– Ты нашёл кролика и подумал обо мне?

– Да.

– Это… – я не знала, что сказать. Это было настолько странно, настолько нелепо, настолько не вязалось с образом холодного, грубого Донхёна, что я растерялась окончательно. Жар на щеках сменился тёплым, тянущим чувством где-то в груди. – Это мило.

– Не привыкай, – буркнул он, отворачиваясь.

Я взяла кролика. Погладила пальцем мягкое ухо. Бусинки-глаза смотрели на меня с укором, как будто тоже спрашивали: «И что ты делаешь со своей жизнью?»

– Донхён…

– Не прячь свой голос, – сказал он тихо, не глядя на меня. Глаза парня были устремлены вперёд на сцену. – Просто… не прячь.

Я замерла с кроликом в руках. С этими словами в груди.

Хотела ответить. Хотела что-то сказать. Но не знала что. Ни «спасибо», ни «почему», ни «зачем тебе это», ни «кто ты вообще такой» не подходили.

И в этот момент в кармане зазвонил телефон.

Я вздрогнула, словно от удара током. Достала из кармана. На экране – «Мама».

Сердце упало куда-то в район желудка. Магия рассеялась, сменившись привычным, липким страхом.

Я ответила.

– Сайра. – Голос мамы был не громкий, но такой, от которого хотелось непроизвольно вытянуться по струнке. – Где ты?

– Я… я гуляю. С друзьями.

– С какими друзьями?

– С… школьными.

Я почти слышала, как она оценивает мою ложь.

– Уже восемь. Ты не сказала, что задержишься. У тебя не сделаны уроки, а на кухне стоит посуда, которую ты обещала помыть ещё утром.

Я закрыла глаза, прижимая плюшевого кролика к груди.

– Прости… Я скоро буду.

– Не «скоро». Сейчас. Я жду.

И она отключилась. Не попрощалась. Не сказала «люблю тебя». Просто отключилась, оставив меня с чувством вины.

Я убрала телефон в карман. Посмотрела на Донхёна. Вся атмосфера улетучилась.

– Мне надо домой.

Он кивнул. Никаких вопросов. Никаких уговоров. Встал, достал свой телефон.

– Я вызову такси.

Мы спускались с холма молча. Трава была мокрой, я скользила, и один раз он быстро, коротко придержал меня за локоть, чтобы я не упала. Его прикосновение обожгло даже сквозь ткань куртки. Потом он тут же убрал руку, словно тоже испугался этого жара.

Такси уже ждало внизу. Донхён открыл дверь. Я села. Он придержал дверь, посмотрел на меня. В свете уличного фонаря его лицо казалось ещё более бледным и строгим.

– Доедешь – напиши.

– Хорошо.

– Не соври.

– Я не вру!

– Ты врёшь постоянно.

– Это неправда!

Он хмыкнул. Уголок его губ дёрнулся. Закрыл дверь. Такси тронулось.

Я обернулась. Через заднее стекло я видела, как он стоит на краю дороги – тёмный, высокий силуэт в свете фар. И смотрит вслед. Пока машина не свернула за угол.

А Донхён ещё секунду стоял на месте, засунув руки в карманы, глядя на красные огоньки удаляющегося такси.

Потом опустил глаза вниз.

На земле у его ног в мокрой траве лежал маленький плюшевый кролик.

Он выпал из кармана одной девушки, когда она садилась в машину.

Донхён медленно наклонился, поднял его. Отряхнул от мокрой травы и земли. Посмотрел на кривую мордочку и нелепые бусинки-глаза.

Он провёл большим пальцем по мягкому уху, стирая каплю дождя.

– Нонын токки ката, – сказал он тихо в пустоту. Похоже, ты и правда кролик.

А потом чуть хмыкнул. Уголок губ дёрнулся, складываясь в едва заметную, но совершенно не холодную улыбку. Он аккуратно сунул кролика в свой карман.

– Ты и правда похожа на кролика, Сайра, – повторил он уже шёпотом. – Пугливого и мягкого.