Глава 17

Глава 17

Сайра.

Такси отъехало, оставив меня наедине с холодной, мокрой темнотой.

Дом встречал меня светом. Горело всё: окна гостиной, спальни, даже фонарь у гаража, хотя машины внутри не было. Мама включила везде. Это был её фирменный, безмолвный, бьющий точно в цель упрёк: «Я дома, жду. И я прекрасно знаю, что тебя нет».

Замерла у калитки, втягивая в лёгкие морозный воздух, пытаясь собрать себя в кучу. Ключи я сжала в кулаке ещё в машине, чтобы они предательски не звякнули у двери. На лице натянула самую невинную улыбку. План был прост: проскользнуть тенью, запереться в комнате, а утром, когда мама уедет на приём, всё как-нибудь рассосётся.

План был идеальным, но рухнул в первую же секунду.

Потому что мама сидела в гостиной.

Прямо напротив двери в своём кресле. В руках она держала чашку с чаем – остывшим, потому что пила его медленно, методично. На ней был домашний костюм, но даже в девять вечера он выглядел безупречно: серый кашемир, идеальные стрелки, ни единой складки. Волосы собраны в тугой, непробиваемый пучок.

Рядом с ней всегда казалось, что ты стоишь перед трибуналом. Не потому что она кричит – мама никогда не повышала голос. Её взгляд, её осанка, сама её аура создавали ощущение, что ты уже виновен. Что приговор уже написан, осталось только подписать.

Я замерла на пороге.

– Д-добрый вечер, – мой голос предательски дрогнул, сорвавшись на писк.

– Вечер, – согласилась она. Поставила чашку на стеклянный столик. Медленно. Аккуратно. Звук получился идеально тихим. – Я уже начала думать, что ты решила переночевать в парке.

– Я не…

– Проходи. Не стой в дверях. Дует.

Я прошла внутрь. Сняла кроссовки – мокрые, в уличной грязи, оставляющие бурые следы на безупречном светлом паркете. Мама проследила за этими следами взглядом. Ни слова. Но я почти услышала, как в её внутреннем блокноте появилась ещё одна жирная галочка. Ещё один пункт в списке моих прегрешений.

– Я… я задержалась. Прости.

– Я заметила.

Я стояла посреди гостиной, как провинившаяся школьница. Хотя формально я и была провинившейся школьницей.

Мама смотрела на меня. Долго. Изучающе. Так, как она смотрела на пациентов в больнице – оценивая, вычисляя, ставя диагноз.

– С кем ты гуляла?

Я открыла рот.

И не смогла вымолвить ни слова.

Потому что не знала, что сказать. «С Донхёном» – исключено. «С мальчиком из музыкального клуба» – тоже нет. «С гитаристом, который сначала меня унизил, потом обнюхал, потом объявил своей девушкой, потом отобрал молоко, а сегодня притащил на холм смотреть концерт, потому что не успел купить билеты» – вообще немыслимо.

– Со… школьными друзьями.

– Школьными, – повторила мама ровно без вопросительной интонации. – У тебя есть школьные друзья?

Это был не вопрос. Это был скальпель.

Я почувствовала, как что-то внутри сжалось. Больно.

– Есть, – тихо ответила я.

– Я не знала.

– Ты многого не знаешь.

Слова вылетели сами. Резкие, колючие. Они повисли в стерильном воздухе гостиной, прозвучав как пощёчина.

Мама смотрела на меня. Долго. В её глазах не было злости. Не было обиды. Только эта бесконечная, всепоглощающая усталость человека, который тащит на себе весь мир и не понимает, почему его ноша так тяжела.

Она вздохнула.

Этот вздох я знала наизусть. Он означал: «Я не буду с тобой спорить. Я просто скажу то, что должна сказать и пойду спать».

– Сайра. – Она встала. – Я не знаю, что с тобой происходит в последнее время. Ты замыкаешься, я не лезу. Но факты – вещь упрямая. У тебя провалены тесты. Все. Абсолютно все.

Я опустила взгляд.

– Директриса звонила, – продолжила мама. – Она сказала, ты взялась помогать музыкальному клубу. Это похвально. Это учит ответственности. Но ответственность за плакаты не отменит твоих двоек. И не построит твоё будущее.

Она подошла ко мне. Она не коснулась меня. Мама никогда не касалась меня без необходимости. Но её присутствие было физически ощутимым, давящим.

– Я не требую от тебя пятёрок по всем предметам, – сказала она тихо, но каждое слово падало, как камень. – Я не требую идеального аттестата. Я требую одного: чтобы ты думала о своём будущем. Потому что его у тебя может не быть, если ты продолжишь в том же духе.

Я молчала. Смотрела на свои босые ноги на холодном полу.

– Я врач, Сайра, – продолжила мама. – Я вижу каждый день людей, у которых не сложилось. У которых не было выбора. У тебя – есть. У тебя есть всё: голова, возможности, дом и ты тратишь это на… – она сделала паузу, подбирая слово, – …непонятно что.

Я подняла на неё глаза.

– Я не трачу. Я просто…

– Что? Живёшь? – она склонила голову набок. – Сайра, я в твоём возрасте жила в общежитии и вкалывала в три раза больше, чем все мои однокурсники. Я мыла полы в больнице, чтобы оплатить учебники. Я не жаловалась. Я просто делала. Потому что знала: никто за меня ничего не сделает.

– Я знаю.

– Тогда почему?

Я не ответила.

Потому что не знала, что сказать. Не могла объяснить, что музыкальный клуб – это не «непонятно что». Что Донхён – не «непонятно что». Что та лавочка на холме, тот концерт, тот кролик – не «непонятно что». Что всё это – единственное, что за последнюю неделю заставило меня чувствовать себя живой.

Что я и мама всё же разные люди.

– Иди спать, – устало сказала мама. – Утром поговорим о твоих тестах. И о репетиторе. Я найду тебе кого-нибудь.

Она развернулась и пошла к лестнице. Я смотрела ей вслед. Спина прямая. Шаги ровные. Ни одного лишнего движения.

– Мам.

Она остановилась. Не обернулась.

– Я исправлю, – сказала я тихо. – Оценки… Я исправлю.

Пауза.

– Я надеюсь, – сказала она.

И пошла наверх.

Я осталась стоять в гостиной одна. С мокрыми кроссовками у двери. С грязными следами на паркете. С чувством, будто меня только что препарировали – аккуратно, профессионально, без наркоза, разложив по полочкам все мои недостатки.

Я поднялась в свою комнату. Закрыла дверь, отрезая себя от идеального дома. Села на край кровати.

И только в этой тишине, когда адреналин схлынул, я поняла, что кролика нет.

Я резко выпрямилась. Обшарила карманы. Сумку. Подкладку. Куртку. Всё.

Его нигде не было. Он выпал… Может, когда я садилась в такси. Может, на мокрой траве холма или дорожке перед домом.

Я медленно опустила руки и закрыла лицо ладонями, чувствуя, как к горлу подступает горячий, колючий ком.