Глава 22

Глава 22

Донхён.

Мы пришли в клуб почти одновременно.

Я поднимался снизу по широкой лестнице, она спускалась сверху, от кабинета истории. Мы встретились на площадке третьего этажа, у старого окна с паутиной трещин в стекле и оба на секунду замерли.

– Привет, – сказала она, чуть тише, чем обычно.

– Привет.

Повисла пауза. Мы стояли в пустом коридоре, и в этой тишине я отчётливо слышал, как где-то внизу уборщица тоскливо гремит железным ведром.

– Слушай, – Сайра неловко заправила за ухо платиновую прядь. – Я хотела сказать… спасибо. За вчера.

Я пожал плечами, засунув руки глубже в карманы куртки. Взгляд скользнул мимо её головы, цепляясь за трещину в стекле.

– За что именно?

– Ты знаешь за что. – Она замялась, глядя на свои кроссовки. – За маму. Ты… – она подбирала слова, и от этого искреннего подбора слов мне почему-то стало нестерпимо смешно. – Ты ей понравился.

Я медленно перевёл взгляд на неё.

– Понравился.

– Да.

– Значит, – протянул я, уголок губ предательски пополз вверх, – мне пора начинать называть её тёщей? Или сразу «мамой»? Как будет удобнее?

Сайра замерла.

Я буквально видел, как до неё доходит смысл сказанного. Как краска приливает к лицу – сначала заливая щеки, потом уши, потом шею. Как её рот открывается, чтобы возмутиться, но не издаёт ни звука. Она лихорадочно ищет слова, не находит их и просто с щелчком захлопывает рот.

Потом она резко развернулась и пошла к двери клуба. Молча. С очень прямой спиной. Идеально, демонстративно игнорируя меня. Как будто меня не существовало.

Я пошёл за ней. И, что самое худшее, не мог перестать улыбаться.

В клубе, как и следовало ожидать, никого не было. Астра появлялась ближе к обеду, принося с собой запах дорогого кофе и безумных идей, Алекс – когда заканчивался его последний урок, а до тех пор кабинет принадлежал только нам.

Сайра бросила сумку на свой скрипучий стул у стены и полезла в неё. Глубоко. По локоть.

– Так, – сказала она, выпрямляясь. – У меня есть идея.

– Опасная?

– Да, очень.

Она вытащила что-то маленькое, яркое. И торжественно положила на пыльный стол.

Стикеры с котами.

Круглые, размером с монету. Рыжие, серые, полосатые, чёрные. С самыми разными выражениями морд – сонные, злые, довольные, наглые, удивлённые. Целый набор. Штук двадцать, не меньше.

Я уставился на этот разноцветный хаос. Потом на неё.

– Это что?

– Стикеры, – сказала Сайра с самым серьёзным, академическим лицом, которое когда-либо видел.

– Я вижу, что стикеры. Что ты собираешься с ними делать?

– Подлечить твою гитару.

Пауза. Я моргнул.

– Подлечить, – повторил, пробуя слово на вкус.

– Да. – Она взяла один стикер – серого кота с нагло прищуренными глазами – и покрутила его в пальцах. – Она у тебя вся в царапинах. Грустная. Ободранная. А эти коты, во-первых, закрывают сколы. Во-вторых, делают её… – она поискала слово, глядя на меня абсолютно серьёзно, – …счастливее.

Я смотрел на неё. На стикер с прищуренным котом в её тонких пальцах. И чувствовал, как внутри что-то поднимается – тёплое, лёгкое, похожее на смех, который уже давно не позволял себе выпускать наружу.

– Ты хочешь наклеить котов на мою гитару.

– Да.

– На мою…

– Да.

Я забрал у неё стикер. Посмотрел на кота. Кот смотрел на меня. Нагло, прищурено, с полным пониманием того, что он сейчас будет приклеен на очень старую и очень важную вещь.

– Ладно, – выдохнул я.

Сайра моргнула, её серьёзная маска треснула.

– Что?

– Я сказал, ладно. Клей.

Она уставилась на меня так, будто я только что согласился отдать ей свою почку или продать душу дьяволу.

– Ты серьёзно?

– Ты сама предложила.

– Да, но я думала, ты скажешь «нет», и мне придётся уговаривать тебя полчаса, а потом ты всё равно скажешь «нет», и я обижусь, и мы будем молчать, и…

– Сайра.

– Что?

– Клей.

Мы сели на пол. Прямо на пыльный, потёртый линолеум, между стойкой с гитарами и пианино, скрестив ноги. Я положил гитару на колени, повернув её тёмным корпусом вверх. Сайра подтащила стикеры.

И началось.

Она клеила сосредоточенно, чуть высунув кончик языка. Выбирала места долго и мучительно – прикладывала стикер, отклеивала, прикладывала снова, чуть сдвигала, отодвигалась, смотрела на гитару, наклонив голову набок, будто оценивала сложную абстракцию в музее современного искусства.

Первый кот – рыжий, сонный – отправился к глубокому сколу у нижнего края. Второй – полосатый, наглый – прикрыл длинную, уродливую царапину на боку. Третий, четвёртый, пятый легли рядом, тесной стайкой, как будто грелись друг о друга в холодный день.

Я смотрел на её руки. На то, как она аккуратно разглаживает стикеры большим пальцем, чтобы не осталось воздушных пузырей.

– Знаешь, – сказал я тихо, нарушая тишину.

– М? – она не подняла головы.

– Эта гитара вообще-то не моя. Дедовская.

Она подняла на меня глаза. Стикер замер в её пальцах.

– Правда?

– Да. – Я смотрел на корпус, на пёстрых котов, на старые царапины, которые они теперь прятали. – Он был гитаристом. Играл в группах, в подвальных барах, на улицах, где угодно. Всё бросил ради этого. Квартиру снимал на окраине, есть было нечего, но играл. Каждую ночь. Гитару эту купил на первые серьёзные деньги и не расставался с ней до самого конца.

Сайра молчала. Просто слушала, прижав стикер к ладони, впитывая каждое слово.

– А потом он встретил бабушку, – продолжил я, голос мой стал тише. – И всё.

– Что «всё»?

– Бросил музыку. Пошёл работать на завод. Купил дом. Завёл детей. Стал нормальным, правильным человеком. – Я усмехнулся, но усмешка вышла не злая, а какая-то… пустая. Горькая. – Он мне сам рассказывал. Один раз. Когда я был мелкий и задавал глупые вопросы. Он сказал, что не жалеет. Что бабушка была важнее, семья важнее музыки.

– А ты? – спросила она мягко.

Я посмотрел на неё.

– Что я?

– Ты так думаешь? Как он?

Я не ответил сразу. Посмотрел на гитару. На рыжего кота, который закрывал собой трещину у основания. На то, как бережно Сайра пригладила его, чтобы он держался ровно.

– Я думаю, – сказал я медленно, подбирая слова, которых сам до конца не понимал, – что он врал. Немножко. Не про бабушку. Про то, что не жалеет.

Сайра кивнула. Как будто поняла что-то очень важное, чего я не сказал вслух.

И она приклеила ещё одного кота. Чёрного. С абсолютно наглой, самоуверенной мордой. Прямо в центр корпуса, рядом с бриджем.

Я хмыкнул, чувствуя, как тяжёлое настроение отступает.

– Это чтобы гитара знала, кто здесь главный?

– Нет, – сказала она серьёзно, не отрывая взгляда от работы. – Это ты. Я просто не стала говорить.

Я замер.

Потом медленно посмотрел на неё. На её лицо – вблизи, на расстоянии вытянутой руки. На платиновые пряди, которые снова выбились из-за уха и щекотали её щеку. На длинные ресницы. На маленькую морщинку между бровями.

Она подняла глаза.

И наши взгляды встретились.

Мы сидели на полу, в пыльном, тихом кабинете музыкального клуба, между пианино и стойкой с гитарами. Вокруг валялись обрезки стикеров, пахло чаем и её ванильным шампунем. На моих коленях лежала гитара, теперь похожая на бунтарский арт-объект. И между нами было ровно столько воздуха, чтобы дышать, но недостаточно, чтобы отступить.

Я не знал, сколько это длилось. Секунду. Две. Десять. Время казалось чем-то условным, как и законы Ньютона, которыми я вчера отбивался от её матери.

Потом дверь с грохотом распахнулась, влетел Алекс – с пачкой чипсов, рюкзаком на одном плече и с громким, победным: «Я не опоздал, я просто задержался, потому что…».

Сайра отпрянула. Я тоже дёрнулся. Оба одновременно. Как два идиота, пойманных на месте преступления.

Алекс замер в дверях. Перевёл взгляд с нас на гитару. С гитары на пёструю стаю котов. С котов обратно на нас. На моё лицо. На её пылающие щёки.

– Это… – сказал он медленно, жуя воздух, – …что тут, чёрт возьми, произошло?

– Ничего, – сказали мы хором.

И оба мгновенно посмотрели в разные стороны. В потолок и в пол.

Алекс прищурился, явно подозревая неладное. Потом пожал плечами, скинул рюкзак и пошёл к своей установке, бормоча что-то про то, что в этом клубе все поголовно сумасшедшие.