Глава 26

Глава 26

Сайра.

Свет софитов был ослепительным, белым, почти физически тяжёлым. Микрофон в руке казался чужим – холодным, тяжёлым, скользким от пота. Ноги были ватными, сердце билось где-то под самым подбородком, а дыхание было поверхностным, рваным, как у загнанного зверя. Я не видела зала. Перед глазами был только ослепительный круг света и чёрная бездна за его пределами.

За спиной послышался первый аккорд.

Гитара Донхёна.

Он не просто сыграл ноту. Он бросил мне спасательный канат. Мелодия поплыла по залу – медленная, тёплая, тягучая. Я узнала её с первой ноты, так же как узнала бы биение собственного сердца.

Алекс подхватил ритм – тихо, осторожно, касаясь тарелок палочками так, будто боялся спугнуть хрупкую птицу, которая вдруг села ему на плечо. Астра стояла чуть в стороне, в полумраке, с треугольником в руке, превратившись в слух, в ожидание.

Я запела.

Первую строчку почти не слышала. Голос дрожал, слова шли сквозь силу, горло сжималось в тугой спазм. Но я пела. Пела, потому что остановиться, провалиться в эту чёрную бездну молчания было страшнее, чем продолжать.

Вторую строчку взяла уже увереннее. Голос нашёл опору. Нашёл воздух. Он перестал быть испуганным щенком и начал расправлять крылья.

Третью строчку я пела с закрытыми глазами.

И мир исчез.

Осталась только музыка. Только гитара Донхёна – глубокая, вибрирующая, ведущая меня, как быстрая река ведёт лёгкую лодку. Только мягкий, точный пульс ударных Алекса. И только мой голос – который наконец, после стольких лет вынужденного молчания, звучал в полную силу.

Я пела не слова. Я пела то, что чувствовала. О том, как страшно быть собой в мире, который хочет тебя переделать. О том, как хочется сжаться в точку, спрятаться, стать невидимой. О том, как однажды кто-то берёт твоё лицо в ладони, смотрит в самые тёмные уголки твоей души и говорит: «Дыши. Смотри мне в глаза. Ты не пустое место».

Я пела – и зал, школа, мама, тесты, Джейк, все страхи исчезли. Остались только звуки. Только свет. Только ощущение, что я наконец, впервые за долгие-долгие годы, на своём месте.

Где-то на середине песни я открыла глаза.

И увидела, что зал слушает.

Они не шумели. Не перешёптывались. Не светили экранами телефонов. Они слушали. Сотни людей – затаив дыхание, подавшись вперёд.

Я нашла взглядом Донхёна.

Он стоял слева, позади. Гитара в его руках казалась продолжением его тела. Пальцы летали по струнам – уверенно, точно, с хищной грацией. Тёмные волосы падали на лоб. Глаза были закрыты.

Он не играл для зала. Он играл для меня. Со мной. Как будто мы были одни в нашем пыльном, пахнущим старым чаем кабинете, а не на сцене перед всей школой. Каждая фраза, которую он извлекал из струн, была ответом на мои слова. Мы разговаривали. Без слов.

Я улыбнулась. Прямо посреди песни, не сбиваясь с дыхания. И продолжила петь.

Последний куплет подошёл незаметно, поднимая меня на гребне волны. Голос поднялся выше, к самой верхней ноте – той, которую я всегда боялась брать.

Я взяла её.

Голос сорвался с губ, чистый, кристальный, пронзительный, как первый луч солнца после долгой зимы.

И в тот же момент Астра ударила в треугольник.

Один раз. Легонько. Едва слышно. Но этот звон – чистый, высокий, прозрачный, как слеза, – вплёлся в последний, мощный аккорд гитары, в последнюю, дрожащую ноту моего голоса, в последний, раскатистый удар Алекса. И всё это вместе – голос, гитара, треугольник, барабаны – слилось в одну точку. В одну идеальную, безупречную ноту. В один общий выдох.

А потом звук оборвался.

Тишина.

Я стояла, опустив микрофон. Грудь тяжело вздымалась. Щёки горели. В ушах звенело. Мне казалось, что время остановилось, что мы зависли в этой тишине навсегда.

А потом зал взорвался.

Аплодисменты. Крики. Свист. Топот. Люди вскакивали с мест, опрокидывая стулья. Кто-то кричал «Браво!». Кто-то – я не поверила своим ушам, мне показалось, что я сошла с ума, – кричал моё имя.

«Сайра! Сайра! Сайра!»

Я стояла, не в силах двинуться. Не в силах дышать. Не в силах поверить, что это происходит со мной.

Я сделала это. Мы сделали это. Хуже бегемота, готовящего пиццу, точно не было!

Я обернулась.

Донхён стоял на том же месте. Гитара опущена. Волосы растрёпаны, на лбу блестит испарина. Он смотрел на меня. И в его глазах – в этих тёмных, бездонных глазах, в которых обычно прятался лёд, – было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание. Гордость. Тепло.

Я не думала. Мозг отключился, уступив место инстинктам.

Я просто пошла к нему.

Быстро. Почти бегом. Через сцену. Мимо Алекса, который что-то кричал, размахивая палочками. Мимо Астры, которая смотрела на нас с выражением, которое я не успела прочитать – то ли смирение, то ли лёгкая, грустная улыбка.

Я подошла к Донхёну. И обняла его.

Крепко. Отчаянно. Обеими руками. Уткнувшись лицом в его плечо, чувствуя, как его чёрная куртка пахнет дымом, мятой и им самим. Как его сердце бьётся – быстро, громко, неровно, прямо под моим ухом.

Он замер.

А потом его руки поднялись. Медленно, словно он боролся с собой, а потом перестал бороться. И сомкнулись у меня за спиной.

Он обнял меня в ответ.

Крепко. Надёжно. Одной рукой прижав меня к себе, другой закрыв от всего мира. Так, как будто держал что-то очень хрупкое и важное.

Зал продолжал аплодировать. Люди кричали, требуя выхода на бис. Свет софитов слепил. Где-то за кулисами Алекс, наверное, прыгал от восторга. Астра, наверное, улыбалась – по-настоящему, впервые за всё время.

А мы стояли посреди ослеплённой сцены, обнявшись – мне было абсолютно, тотально плевать на всех.

Потому что я сделала это. Я нашла свой голос.

И потому что он был рядом.