Глава 4

Глава 4

Сайра.

Однажды на уроке истории нам рассказывали о великом полководце, который не боялся ничего. Ни смерти, ни боли, ни поражения. Он вёл свои войска через заснеженные горы, терял людей, лошадей, провиант – терял всё, что только можно потерять, но всё равно шёл вперёд. Учитель истории, поправляя очки, тогда пафосно изрёк: «Вот она, сила воли. Вот она, истинная смелость».

Я помню, как сидела за партой, лениво крутя в руках ручку, и думала: а что такое смелость вообще?

Тогда, в свои четырнадцать, я считала, что смелость – это когда ты не боишься. Когда у тебя не дрожат колени, не потеют ладони, а сердце не пытается пробить грудную клетку изнутри, как бешеный заключённый. Смелость – это когда ты стоишь непоколебимо, как скала, и мир разбивается о тебя, как морская волна. Красиво. Кинематографично. И абсолютно неверно.

Сейчас, несясь по коридору третьего этажа, сжимая под мышкой дрожащее плечо и слыша за спиной тяжёлый топот трёх футболистов, я понимаю: я жестоко ошибалась.

Смелость – это когда тебе страшно до чёртиков. Когда ты понимаешь, что всё идёт не по плану, но всё равно делаешь шаг вперёд. И, что важнее, смелость – это когда ты бежишь не одна.

– Быстрее! – хриплю я, хотя вопрос о том, кто из нас двоих отстаёт, чисто риторический.

Парень в очках дышит так, будто его только что заставили пробежать марафон без подготовки. Учебники, которые он героически, но глупо умудрился собрать в огромную охапку, предательски разлетаются по коридору, как хлебные крошки из мешка.

– Я… я не… я не спортивный! – задыхается он, и мне кажется, что его лёгкие вот-вот вывалятся наружу.

– Заметно! – огрызаюсь. – Бросай книги!

– Нет! Там конспекты за год!

За нами – топот. Тяжёлый, ритмичный, уверенный. Джейк и его свита не бегут. Они преследуют. Разница огромная и она мне дико не нравится. Бегут от кого-то. Преследуют – чтобы догнать.

Я резко сворачиваю за угол. Парень в очках летит за мной по инерции, спотыкаясь о собственные ноги и, кажется, о сам воздух. Мимо проплывают размытые двери: кабинет химии, кабинет физики, какая-то узкая кладовка с облупившейся табличкой «Инвентарь».

Стоп. Кладовка.

Я торможу так резко, что кроссовки визжат по линолеуму. Парень в очках мягко, надо сказать, врезается мне в спину – будто в плотную подушку – и отскакивает, бормоча бессвязные извинения.

– Сюда! – Я дёргаю металлическую ручку. Заперто? Нет, чёрт возьми, не заперто. Дверь открывается с противным, протяжным скрипом, и мы оба вваливаемся внутрь.

Внутри – темно, пыльно и невыносимо пахнет старой тряпкой, хлоркой. Я захлопываю дверь перед самым носом у коридора. Слышу, как снаружи топот становится громче, а потом… резко обрывается.

– Она где-то здесь, – доносится ленивый голос Джейка. – Проверь кладовку.

Я оборачиваюсь к парню в очках. Его лицо белее школьного мела, руки дрожат так, что очки сползают на кончик носа. Учебники он, к слову, всё-таки выронил где-то по дороге. Он смотрит на меня так, будто я – его последняя надежда на выживание.

– Помоги мне, – шиплю я, хватаясь за стоящий в углу тяжёлый деревянный комод. – Быстрее! Придвинь к двери!

Он кивает, роняя свою сумку. Мы оба наваливаемся на комод. Он противно скрипит по полу, оставляя глубокие борозды на старом линолеуме, но поддаётся. Дверь заблокирована. Ну, как заблокирована. Забаррикадирована. Надеюсь, Джейк не настолько упрямый и богатый, чтобы ломать школьные двери и потом оплачивать ремонт.

Тишина. Слышно только, как мы оба дышим. Я – тяжело, с присвистом, пытаясь унять стук сердца. Он – ещё тяжелее, с хрипом, похожим на сломанный радиоприёмник.

За дверью – шаги. Медленные, вкрадчивые. Кто-то подходит. Дёргает ручку. Раз. Другой. Сильнее.

– Заперто, – говорит голос снаружи. – Кажется, они там.

Пауза. Потом – смех. Спокойный, ленивый и оттого пугающий.

– Ну и ладно. Пусть сидят. Я подожду. Мне не к спеху. У меня сегодня весь вечер свободен.

Шаги удаляются, но не исчезают совсем. Они останавливаются где-то неподалёку – я слышу, как кто-то тяжёлый прислоняется спиной к стене прямо напротив нашей двери.

Я выдыхаю. Медленно, считая до пяти. Потом до десяти. Смахиваю со лба липкий пот рукавом футболки – больше нечем – и поворачиваюсь к парню в очках.

Он стоит, сгорбившись, прижавшись спиной к стене, увешанной старыми швабрами. Очки сидят криво. Волосы взмокли. Руки всё ещё мелко дрожат.

– Спасибо, – говорит он тихо, глядя в пол. – Ты… ты меня спасла. Я не знаю, что было бы, если бы ты не… если бы ты не вмешалась.

– Ой, да брось, – машу я рукой, стараясь, чтобы голос звучал беспечно. Хотя внутри, честно говоря, что-то приятно и тепло ёкает. Меня впервые за всю жизнь назвали спасителем.

Я улыбаюсь. Он смотрит на меня с такой искренней, щенячьей благодарностью, что на секунду мне кажется: всё не так уж плохо. Мы в безопасности. Мы герои.

А потом мой мозг, наконец, соизволяет включиться и просчитать ситуацию на два шага вперёд.

– Вот только, – я тяжело вздыхаю, обводя взглядом тёмную, пыльную кладовку, – проблема в том, что спокойной жизни нам теперь не дадут.

Улыбка сползает с лица парня. Он снова бледнеет.

– Джейк не из тех, кто забывает обиды, – продолжаю я, чувствуя, как по спине бежит холодок. – Он привык, что все перед ним прогибаются. А я его публично послала.

– И… что делать? – его голос предательски дрожит.

– Думать, – отрезаю я.

Я оглядываюсь. В кладовке – стеллажи с каким-то казённым хламом. Вёдра. Швабры. Бутылки с едкими моющими средствами. Старые, свёрнутые в трубку плакаты. И…

Окно.

Маленькое, узкое, с грязным, заклеенным скотчем стеклом, почти в самом углу, за перевёрнутой школьной партой. Я подхожу к нему, отодвигаю парту, пытаюсь открыть раму. Поддаётся только с третьего раза. Петли скрипят так, будто их не смазывали со времён постройки школы.

В лицо бьёт прохладный, влажный воздух. Пахнет дождём, мокрым асфальтом и свободой.

Я выглядываю наружу. Первый этаж. Клумба с чахлыми, поникшими кустами. Земля влажная, мягкая, идеальная для приземления.

– Отлично, – говорю я, оборачиваясь к парню. – Первый этаж. Падать не больно. Тут всего метра два.

Он смотрит на окно, потом на меня, потом снова на окно. В его глазах читается немой упрёк самой жизни.

– Ты… ты предлагаешь мне вылезти?

– Именно.

– Но там же… там же грязно! И… и я не смогу. Я никогда не лазил в окна! Я даже на физкультуре через козла не перепрыгиваю, у меня вестибулярный аппарат слабый!

Я вздыхаю. Ещё раз. Глубоко, собирая остатки терпения.

– Слушай, как тебя зовут-то?

– М-Майкл.

– Майкл, – я кладу руку ему на плечо и он вздрагивает, как от удара током. – У нас не так много вариантов. Либо мы сидим тут до утра, пока Джейк не устанет ждать или пока нас не найдёт уборщица, либо мы вылезаем через окно и идём домой. Выбирай. Быстро.

Он молчит. Потом смотрит на окно и на дверь. За дверью – тишина, но эта тишина обманчива. Джейк там. Ждёт. Как паук в своей паутине.

– Хорошо, – говорит Майкл обречённо, закрывая глаза. – Хорошо. Я… я попробую.

Я улыбаюсь. Широко. Искренне.

– Вот и молодец.

Первой подхожу к окну. Хватаюсь за раму, подтягиваюсь. Дерево впивается в ладони, но я не обращаю внимания. Перекидываю ногу. Юбка задирается – плевать. Сейчас не время для скромности и приличий. Достоинство – это роскошь для людей, за которыми не гоняются.

Секунда. Две. И я прыгаю.

Земля встречает меня мягко, пружинисто. Ноги чуть подкашиваются от непривычки, но я удерживаюсь на ногах. Отряхиваю ладони от земли.

– Давай! – шепчу я в окно, протягивая руки. – Я поймаю!

Майкл выглядывает. Его лицо – сплошное сомнение и ужас. Но всё же он перекидывает ногу. Потом вторую. И – срывается. Я успеваю подхватить его под руки, смягчая падение, но мы оба чуть не валимся в мокрую клумбу.

– Вот и всё, – выдыхаю я, по-дружески отряхивая его рубашку от земли. – Мы живы, мы на свободе, и…

Я замолкаю.

Слова застревают в горле.

Потому что за углом школы, прямо у служебного входа, стоит знакомая фигура.

Высокая. Тёмные, чуть пушистые волосы. Руки глубоко засунуты в карманы потёртых джинсов.

Пак Донхён.