Глава 7

Глава 7

Донхён.

Физрук – человек, которого я искренне, всем сердцем не понимаю.

Не потому, что он заставляет нас бегать круги по стадиону под холодным осенним дождём. Не потому, что он орёт так, будто мы не сонные школьники, а десантники на передовой. Нет. Я не понимаю его потому, что он обладает сверхъестественным даром находить проблемы там, где их отроду не было.

– Пак! – рявкнул он, перекрывая шум дождя, когда я уже почти вышел за пределы разметки, мечтая только об одном – горячей душе и сухой одежде. – Мяч!

Я остановился. Обернулся. Медленно. С выражением лица человека, которого только что попросили выкопать тоннель до центра Земли чайной ложкой.

– Какой мяч?

– Футбольный! Он улетел в окно третьего этажа. Вот твоя задача – найти его и принести. Бегом!

Я посмотрел на него. Он посмотрел на меня. Между нами пролетела немая сцена, в которой я мысленно и весьма красочно объяснял ему, куда именно он может засунуть свой мяч, свисток и свою тактику. Он, судя по довольному лицу, эту сцену не слышал.

– Почему я? – спросил вслух, чувствуя, как по спине стекает ледяная капля.

– Потому что ты самый высокий. И потому что я так сказал. Вперёд!

Логика уровня «бог». Спорить с ним было всё равно что биться головой о кирпичную стену – стене будет всё равно, а вот голова заболит. Я развернулся и побрёл к зданию школы.

Дождь, который моросил с самого утра, наконец превратился в вязкую, противную изморось. Кроссовки противно хлюпали при каждом шаге. Волосы прилипли ко лбу. Футболка – та самая чёрная, с принтом группы, которую я ношу третий день подряд, потому что стирка – это для слабаков, – неприятно липла к спине.

Я ненавижу физкультуру. Ненавижу футбол. Ненавижу мячи. И, если быть до конца честным, ненавижу людей, которые придумали всё это вместе взятое.

Но больше всего ненавижу тот факт, что сейчас иду искать этот чёртов мяч, хотя мог бы сидеть в клубе, перебирать струны на своей гитаре и не думать ни о чём. Уходить в музыку. В тишину.

Хотя нет. В клубе сейчас Астра. И Сайра.

Сайра.

Я остановился на секунду. Просто чтобы перевести дыхание. Не потому, что её имя вдруг всплыло в голове и заставило что-то внутри предательски сжаться. Просто дыхание. Сбой ритма. Ничего больше.

Вошёл в здание через служебный вход. Коридор был пуст – уроки ещё шли, и это было единственное светлое пятно в этом утре. Я прошёл мимо кабинета химии, лаборатории, мимо стены с объявлениями, где кто-то опять повесил листовку про потерявшегося кота, которого, судя по дате, ищут с прошлого сентября.

Завернул за угол к школьным шкафчикам.

И остановился.

Сайра стояла спиной ко мне. У её шкафчика на полу были разложены плакаты. Большие, яркие, с крупными, кривоватыми буквами. Она держала один в руках и приклеивала угол скотчем, вставая на цыпочки. Платиновые волосы падали ей на плечи, волнистые, светлые, как первый, нетронутый снег. Край футболки задрался, открывая узкую полоску бледной кожи на пояснице.

Я не должен был смотреть. Я вообще не должен был здесь находиться. Но я смотрел. И не мог отвести взгляд.

Запоздало понял, что девушка поёт.

Тихо. Едва слышно. Как будто для себя, нечаянно выпустив наружу то, что должно было остаться внутри. Мелодия была простая – что-то тягучее, без слов. Просто напев.

Но это был не просто голос.

Это было что-то такое, от чего воздух в коридоре вдруг стал другим. Густым. Наэлектризованным. Он лился куда-то вверх к пыльному потолку, заполняя пустое пространство школы так, что стены, казалось, начали дышать в такт.

Я замер.

Сердце ударило где-то в горле. Раз. Другой. Третий. Быстрее, чем должно было. Быстрее, чем позволял себе чувствовать что-либо вообще за последние несколько лет. В груди стало тесно – так тесно, что я почти физически ощутил, как рёбра сжимают лёгкие, не давая вдохнуть.

Её голос был чистым, высоким, мягким, но в нём была такая сталь, такая невероятная, сокрушительная сила, что у меня перехватило дыхание. Я вспомнил, как говорил ей, что она занимает слишком много места. Что ей тесно там, где нужен воздух.

Я был таким идиотом.

Её голос занимал всё. Он заполнял каждый квадратный сантиметр этого коридора. Он заполнял мою голову. Он пробирался под кожу, прямо в кровь, и заставлял её вибрировать. Это было не пение. Это было откровение.

«Ангел», – пронеслось в голове.

Я не романтик. Я не верю в ангелов, в судьбу и в прочую чушь из дешевых фильмов. Я верю в аккорды, в мозоли на пальцах и в то, что каждый сам за себя. Но в этот момент, стоя в пустом коридоре, с мокрыми волосами и грязными кроссовками, я впервые в жизни подумал, что, может, они существуют. Может, они ходят в школу и носят дурацкие футболки с цветочками, клея плакаты у шкафчика номер 217.

Я не дышал. Боялся, что если выдохну, это волшебство рассыплется.

А потом она обернулась.

Наверное, почувствовала взгляд.

Песня оборвалась мгновенно. Как будто кто-то перерезал горло самой музыке. Сайра уставилась на меня. Плакат в руках предательски дрогнул, хрустнув бумагой. Щёки – сначала бледные, потом розовые, потом пунцовые. За секунду.

– Я… это не… я просто… – начала она, голос у неё сорвался на писк. – Я не пела. То есть пела, но это не считается! Это было… я просто… это рефлекс. У меня бывает. Нервное. Голосовые связки. Я не…

Я не слушал. Не мог слушать этот жалкий лепет, потому что мой собственный мозг отказывался воспринимать информацию.

Я уже шёл к ней. Быстро. Широкими шагами. По мокрому линолеуму, который скрипел под кроссовками. Она отступила на шаг спиной к своему шкафчику. Плакат смялся у неё в руках.

Остановился вплотную, почти касаясь её.

Мои ладони снова легли ей на плечи.

Девушка смотрела на меня снизу вверх. Платиновые пряди прилипли к вискам. В глазах – паника, смущение и лёгкий испуг.

В голове у меня была одна мысль. Она билась где-то в висках, в горле, в груди, вытесняя всё остальное, и я не мог, просто не имел права её останавливать.

– Пой в нашем клубе, – выпалил я.