ГЛАВА 12

Выйдя из подъезда, я почти бегу к машине подруги — утренний ветерок пробирает до костей, несмотря на то, что день обещает быть тёплым. Оля припарковалась прямо у бордюра: её ярко‑красная малолитражка блестит на солнце, словно только что из салона. Она замечает меня ещё издалека — и её глаза буквально вылезают на лоб, когда она оценивает мой наряд: мятая мужская рубашка на несколько размеров больше, рукава закатаны до локтей, а верхние пуговицы расстёгнуты чуть больше, чем следовало бы.

— Варька… — произносит подруга, замерев. Её брови ползут вверх, а губы растягиваются в многозначительной ухмылке. — И ты будешь мне говорить, что у вас ничего не было? Признавайся, он разорвал на тебе одежду в порыве страсти? И потом великодушно дал свою рубаху? Выглядишь очень… аппетитно в ней, должна сказать!

Она нарочито медленно оглядывает меня с ног до головы, задерживая взгляд на расстёгнутых пуговицах, и подмигивает.

— Оль, ну хватит уже, а? — чувствую, как щёки заливает горячий румянец, и поспешно застёгиваю ещё одну пуговицу. — Ничего не было. Просто он меня подобрал вчера на улице, когда я промокла до нитки, и не дал замёрзнуть. Отвёз к себе, дал сухую одежду, приютил на ночь… Вот и всё.

— Ну да, ну да… — тянет Оля, скептически покачивая головой. — Так всех и везут к себе домой, Варя. Особенно в дорогих районах, в шикарных домах. Смотри‑ка, твой мистер Зануда не бедный. Вон, в самом центре квартирка, да ещё в каком доме! Видела я такие — там, поди, и консьерж есть, и охрана, и лифт с зеркалами…

Она кивает в сторону многоэтажки за моей спиной — элегантного здания с фасадом из тёмного кирпича и большими окнами. Я невольно оборачиваюсь: в утреннем свете дом и правда выглядит впечатляюще — строгие линии, стильные балконы, ухоженная территория с клумбами и аккуратными кустарниками.

Я промолчала, опустив взгляд на свои ноги. В тапочках домашних выгляжу нелепо, конечно... Про то, что буду работать у Степана, говорить не стала — знала, что иначе начнётся новый раунд допроса. Опять пойдут лишние вопросы: «А что за кафе?», «А сколько платят?», «А он точно не пытается тебя к себе привязать?», «А вдруг это всё хитрый план?».

— Поехали, — коротко говорю, прикрыв глаза и откинув голову на сидение.

Оля, не переставая улыбаться, заводит двигатель. Машина плавно трогается с места, и я бросаю последний взгляд на подъезд дома Степана.

— Кстати, — вдруг оборачивается ко мне Оля, едва мы выезжаем на проспект. — А рубашка‑то недешёвая, фирменная!

Я только закатываю глаза и смеюсь, чувствуя, как напряжение последних минут тает. С Олей по‑другому и не бывает.

Бывало, что я ночевала у подруги, когда Сашка был… не в духе. В такие дни дом превращался в минное поле: одно неверное слово — и взрыв неизбежен. Тогда я собирала в сумку самое необходимое, кидала в неё зубную щётку, сменную футболку и, стараясь не шуметь, уходила к Оле — там всегда было спокойно, уютно.

Но сейчас, пока мы едем в машине, мне всё больше кажется, что я её стесняю. И не зря, как выясняется.

Мы подъезжаем к знакомому дому — девятиэтажке с облупившейся краской на фасаде и клумбами, которые Оля каждый год пытается привести в порядок. Поднимаемся на четвёртый этаж, лифт дребезжит, как старый трамвай, а я уже чувствую: что‑то не так. Оля слишком оживлённо болтает о пустяках, слишком часто бросает на меня взгляды — будто пытается отвлечь.

Дверь открывается, и меня ждёт сюрприз. Прямо в прихожей, прислонившись к дверному косяку, стоит Лёшка — брат подруги. С голым торсом, растрёпанными ото сна волосами, в спортивных штанах с обвисшими коленками и с чашкой кофе в руках. На губах — полусонная улыбка, в глазах — искреннее изумление.

— Ты ли это, Варька?! — спрашивает он, чуть не расплескав кофе.

Мне хочется провалиться сквозь землю, сквозь паркет, сквозь все этажи вниз, куда угодно — лишь бы не стоять здесь и не чувствовать, как кровь приливает к щекам. Я сверлю Олю взглядом.

— Предупредить не могла?! — шиплю, стараясь говорить тихо, чтобы не выдать своё смущение.

Оля пожимает плечами, скидывает туфли и небрежно бросает сумку на тумбу.

— Ну, Лёшке надо же где‑то перекантоваться, — говорит она, как будто это самое очевидное объяснение на свете. — Он всего на недельку. К тому же, скажи я тебе про него, ты бы точно не приехала. Варюш, забудь ты уже детские обиды. Все уже давно выросли, да, братец?

Она переводит взгляд на Лёшку, и тот, будто по команде, улыбается — той самой улыбкой, от которой в школе сходили с ума все девчонки из параллельного класса. Только теперь в ней нет ни капли насмешки, что немного настораживает.

— Да ладно тебе, Варь, — произносит он, делая глоток кофе. — Мы ж не чужие. Сколько лет прошло? Десять? Пятнадцать? Давай без заморочек, окей?

Мотаю головой, отступив на шаг назад.

— Варюх, не парься, — Лёша делает шаг ко мне, ухмыляясь так самодовольно, что у меня сразу сжимаются кулаки. — Теперь у меня точно язык не повернётся тебя толстухой назвать! Ты теперь очень даже аппетитная пышечка!

Он подходит вплотную — слишком близко и, прежде чем я успеваю отреагировать, шлёпает меня по попе. Я вздрагиваю от неожиданности и инстинктивно отшатываюсь назад. В тот же миг чашка с кофе, которую он всё ещё держал в руке, опрокидывается — тёмная жидкость льётся ему прямо на макушку, стекает по волосам, капает на плечи.

— Ай! — он отпрыгивает, выронив чашку. Та с глухим стуком падает на пол и раскалывается на несколько частей. Кофе растекается по полу тёмной лужицей.

— Нечего тут свои руки распускать! — рявкаю, закипая от злости. Кровь приливает к лицу, в висках стучит. Сам виноват!

Бросаю взгляд на Олю. Она стоит рядом, прижав ладонь ко рту, и, кажется, едва сдерживает смех. Плечи её подрагивают, глаза искрятся весельем — ей, видите ли, весело…

Наверное, она забыла, что её брат — враг номер один! При чём, с самого детства.