Глава 3

Глава 3

Арина

— Сегодня на моём столе никто не умрёт, — повторила я одними губами, рассматривая шрамы на теле мужчины.

Эти слова я шептала и тогда, семь лет назад, когда он лежал передо мной на старом операционном столе и его сердце билось где-то глубоко, цепляясь за жизнь. Я шептала их потом сотни раз, над другими пациентами. Иногда помогало, а иногда нет. Мои пальцы дрожали, когда я проводила ими по краю старого шва. Моя работа. Моя подпись на его теле. Я узнала узелки, которые завязывала уставшими, окровавленными руками. Я помнила, как игла входила в кожу, как я молилась, чтобы он не умер, пока я его зашиваю.

Любой врач помнит своего первого. Первого человека, которого не смог спасти.

Мой первый умер у меня на руках через месяц после того, как я зашила этого мужчину. Тогда, в полевом лагере, я успела вытащить с того света обоих — и его, и того, кого он нёс. На следующее утро раненых увезли в госпиталь, а меня перебросили в другое место. И там я действительно познала ад.

Я помню тот день. Помню холодный пот на спине. Помню, как медсестра отводила глаза. Помню, как я кричала «Дефибриллятор!», хотя понимала, что бесполезно. Помню прямую линию на стареньком мониторе. Помню, как закрыла его глаза, а потом вышла в поле и била кулаками по земле, рыдая в пожухлую траву.

К сожалению, спасти можно не всех и не всегда. Когда ты склоняешься над телом с окровавленными руками, когда закрываешь глаза умершему у тебя на столе, каждый раз вслед за ними уходит и часть твоей души.

Я потеряла счёт этим частям. Сначала отлетали маленькие кусочки, потом всё больше. К концу той командировки я чувствовала себя пустой внутри. Как выскобленная тыква. Только оболочка, которая ходит, говорит, накладывает швы, но внутри — тишина.

Война давно закончилась, я вернулась в родной город и, хоть хотела отказаться от всего этого, стать юристом, или ещё кем, но всё же, я устроилась в больницу и старалась не вспоминать обо всём пережитом. Но вечером, стоило лишь закрыть глаза, сознание прокручивало каждую смерть. Я вспоминала раны, думала, что я могла сделать, как могла спасти.

Я лежала в своей квартире, смотрела в потолок и перебирала в голове каждый случай. Что если бы я наложила жгут на три сантиметра выше? Что если бы ввела адреналин на минуту раньше? Что если бы не побежала за носилками, а осталась в палатке? Может быть, тогда тот парень выжил бы. А этот бы умер. Но я никогда не узнаю правильный ответ.

И казалось, во мне не осталось души, но сегодня она воспряла.

Вот жизнь, которую я когда-то спасла, и снова скальпель у меня в руках.

Я почувствовала, как внутри, где-то в солнечном сплетении, разливается тепло. Не тошнота, не жар. Живое тепло. Будто спящий зверёк зашевелился, открыл глаза и сказал: «Я здесь. Я ещё здесь». Я смотрела на его лицо, покрытое копотью, на его сильную шею, на его руки, которые вытаскивали людей из огня, и понимала: я не зря тогда не спала двое суток. Я не зря шила эту рану под рокот выстрелов.

УЗИ, рентген в порядке, кости все целы. Пуля прошла навылет, задев мягкие ткани. И только большая кровопотеря.

Я выдохнула. Глубоко, с присвистом, как после долгого бега. Кости целы. Значит, он встанет. Значит, он снова будет ходить, бегать, драться, спасать. А я просто зашью эту дыру, как зашивала много раз.

Я слушала, что мне говорят, а руки сами делали свою работу.

Медсестра подавала инструменты, я накладывала шов за швом. Ровно, аккуратно, так, чтобы остался тонкий, почти незаметный рубец. Мои пальцы двигались сами. Сотни, тысячи швов выработали рефлекс. Игла входит, выходит, затягивается узел. Игла входит, выходит, затягивается узел. Монотонно, как молитва. Как заклинание, которое я читала над каждым бойцом: «живи, живи, живи».

Я старалась не смотреть на лица, не запоминать тех, кого лечу, но сегодня, наложив последний стежок, я рассматривала мужчину под наркозом и никак не могла отвести взгляда.

Я запрещала себе это. Всегда запрещала. Лицо — это лишнее. Лицо — это память. А память — это боль. Но я смотрела. Я впитывала каждую чёрточку, будто хотела запечатлеть его навечно.

Даже спящим он сжимал обветренные губы. У него были широкие скулы, тёмные ресницы, лёгкая небритость, ровный загар. Тревожная складка между бровей, небольшой шрам под левым глазом, несколько неглубоких морщинок.

Я заметила, что моя грудь тяжело вздымается под халатом. Я — полная женщина, меня сложно смутить или заставить краснеть, но здесь я почувствовала, как кровь прилила к щекам. Ведь он был красивым. Не той гладкой, журнальной красотой. А настоящей. Мужской. Широкие плечи, мощная шея. Даже под наркозом он выглядел опасным.

— Арина Петровна, вы ещё долго? — раздался из динамиков голос медсестры из приёмной. — Там семью после аварии везут, — сообщила она.

Этот голос вырвал меня из оцепенения. Я моргнула, посмотрела на свои руки — они всё ещё находились над его телом. Я резко опустила их и сжала в кулаки.

— Как раз закончила, — ответила ей, с трудом отводя взгляд от командира.

Смена оказалась безумной. Работы было хоть отбавляй, и к утру я уже валилась с ног от усталости.

Та семья после аварии. Потом мужчина с ножевым. Потом ребёнок с приступом аппендицита. Я бегала из операционной в операционную, почти не садясь, почти не моргая. В какой-то момент я поймала себя на том, что стою в коридоре и смотрю в одну точку, а пальцы дрожат от переутомления. Я взяла себя в руки, выпила три чашки кофе подряд и продолжила.

Едва сменившись, быстро переоделась и собиралась пойти домой, но сквозь приоткрытую дверь заметила людей в форме охранников, выходящих из палаты.

Я замерла у стены, прижалась спиной к прохладному кафелю. Они прошли мимо — здоровые мужики в тактической обуви, с рациями на поясах. Один из них, тот самый, который вцепился мне в руку в приёмной, выглядел уставшим, но довольным. Разумеется, ведь его командир жив, а значит, всё хорошо.

На миг остановилась, раздумывая, стоит ли входить?

Я не должна была этого делать. Моя смена закончилась, и я не лечащий врач этого пациента. У меня нет никаких оснований заходить в его палату. Но ноги уже несли меня к двери. Моё тело не слушалось приказов разума. Оно хотело увидеть его ещё раз.

Я мысленно оправдала себя тем, что я как врач просто обязана проверить пациента.

В конце концов, я накладывала ему швы. У меня есть право проконтролировать послеоперационное состояние. Формально. Сухо. По-деловому. И я почти поверила в это оправдание.

Дождалась, пока охранники отойдут подальше, прокралась в палату и подошла ближе, порадовавшись тому, что мужчина спит.

Он лежал на спине, простыня сбилась у пояса. Я увидела его торс — широкую грудь, сильные руки. И шрам. Мой шрам. Я коснулась его взглядом, провела по нему мысленно, как тогда, в операционной.

Присела на край кровати и, сама не осознавая, что творю, коснулась губами лба мужчины, чтобы проверить, нет ли у него жара.

Это было рискованно. Если бы он проснулся, меня бы выставили из палаты с позором или посмотрели бы как на полную дуру, но я не могла остановиться. Мои губы прижались к его горячей коже.

Температуры не было. Только лёгкая испарина. Я задержала дыхание, почувствовав, как моё сердце пропустило удар.

От него всё ещё пахло гарью, но, находясь так близко, я почувствовала и другие запахи: мята, кофе и что-то древесное.

Я втянула воздух носом, медленно, наслаждаясь. Мятный запах исходил от его дыхания, кофе — въелся в кожу. А древесный... я не знала, что это. Может, одеколон. Может, просто его собственный запах. Я закрыла глаза на секунду и запомнила эту смесь. Навсегда.

Обычно мне такое не свойственно, но мне вдруг захотелось ощутить ещё и вкус его губ.

Я посмотрела на его рот. Обветренные губы были чуть приоткрыты, между ними виднелась белая полоска зубов. Я наклонилась ниже. Мои собственные губы приоткрылись. Я представила, как это будет — коснуться его, почувствовать его тепло, его дыхание на своём лице…

Это было безумно глупо и неправильно, я качнула головой, отгоняя наваждение, и резко встала.

Моё тело горело. Я отшатнулась от кровати, будто меня ударило током.

Что я делаю? Я — врач. Он — пациент. Я не знаю, есть ли у него жена, дети, девушка. Я не имею права. Я не должна.

Уже собиралась уйти, но решила поправить одеяло, склонилась над мужчиной, а он вдруг застонал, ресницы задрожали.

Это произошло в долю секунды. Сначала стон — низкий, грудной, полный боли. Потом дрожь век. Я замерла, не в силах выпрямиться. Моя рука застыла над одеялом. Я смотрела, как он распахивает глаза и тут же фокусируется на мне.

Сильные пальцы клещами вцепились в моё запястье, и с губ его сорвались слова:

— Не уходи.