Глава 9

Даниил.

Мы сидели в её крошечном кабинете. Лукас лежал на кушетке, абсолютно довольный жизнью. Ручка вышла естественным путём – Оксана вколола ему что-то мягкое, расслабляющее, заставила выпить пол-литра воды и просто ждала. Два часа мы сидели рядом, пока мой пёс не сходил в туалет с видом оскорблённого аристократа, а я не извлёк из лотка свою винтажную Монтблан 1924 года.

Я не буду описывать этот момент. Скажу лишь, что Оксана отвернулась и пробормотала: «Это... это нормально, Даниил. Физиология».

А Лукас посмотрел на меня так, будто это я виноват в том, что он проглотил блестящую штуку, а не наоборот.

Теперь ручка лежала на столе, тщательно промытая и высушенная. Я крутил её в пальцах, чувствуя привычную тяжесть металла. Оксана сидела напротив, обхватив ладонями кружку с чаем.

– Она не пострадала? – тихо спросила Оксана, кивая на ручку.

– Нет. Корпус титановый, – отвечаю я. – Чернила герметичны. Перо в защитном колпачке.

– Слава богу, – выдыхает она и делает глоток чая. – А то я уже представляла, как вы будете меня судить за то, что ваш Лукас... ну...

– Не буду, – обрываю я. – Это не ваша вина. Я оставил её на столе.

Оксана поднимает на меня глаза. В них читается удивление.

– Вы не злитесь?

Я пожимаю плечами.

– На кого злиться? На пса, который не понимает, что такое коллекционная ценность? На себя, за то, что не убрал её вовремя? – Я замолкаю, глядя на ручку. – Знаете, Оксана... я купил её три года назад. На аукционе в Женеве. Заплатил больше, чем стоит хорошая машина.

– Зачем? – она наклоняет голову набок, прядь волос падает ей на щёку.

Я провожу пальцем по гравировке на корпусе.

– Мой отец, – начинаю и слова даются тяжело, как будто я вытаскиваю их из-под слоя бетона. – Когда я окончил университет, он подарил мне первую авторучку. Сказал: «Теперь ты мужчина. Подписывай свои решения сам».

Оксана молчит. Её зелёные глаза смотрят на меня внимательно, мягко.

– Через полгода он ушёл, – продолжаю я. Голос звучит ровно. Я давно научился говорить об этом ровно. – Уехал. Другая страна, другая семья. Паркер остался у меня на столе. И я начал собирать.

Я кладу ручку на стол. Откидываюсь на спинку стула.

– Мне казалось, что если я соберу достаточно ценных вещей, то смогу... удержать что-то. Зафиксировать. Поместить ценность в руки, чтобы она никуда не делась. Чтобы не встала однажды утром и не уехала в другую страну.

Тишина. Только тиканье старых часов на стене и мерное дыхание Лукаса на кушетке.

Оксана ставит кружку на стол. Её тёплые, пухлые пальцы ложатся поверх моей руки, всё ещё сжимающей ручку.

– Даниил, – тихо говорит она.

Я поднимаю глаза. Она смотрит на меня так, как смотрит на своих пациентов. С той же мягкой, безусловной теплотой. Без страха. Без расчёта.

– Вы уже удержали, – произносит она, её большой палец ласково проводит по моей костяшке. – Посмотрите вокруг.

Я смотрю.

На Лукаса, который спит на кушетке, положив тяжёлую голову на лапы. Мой пёс. Который со мной десять лет. Который пережил мои бессонные ночи, мои провалы.

На телефон в кармане, где висит пропущенный звонок от матери. Мама. Которая звонит каждый вечер. Которая ругается, что я не женат. Которая присылает мне фотографии чужих внуков с подписью: «Это мог бы быть твой». Которая, несмотря на все мои колючки и молчание, никогда не переставала звонить.

На Оксану. Которая сидит напротив меня в растянутом свитере, с пятном от чая на манжете, с растрёпанными волосами и зелёными глазами, в которых нет ни капли страха перед «молчаливым палачом». Которая целовала меня так, словно я не ледяной миллиардер, а просто мужчина. Которая сегодня два часа сидела рядом с моим псом, напевая ему.

– Я собирал ручки, – говорю я хрипло, – а самое ценное всё это время было... не в шкафу.

Оксана улыбается. Мягко, чуть смущённо. Её щёки розовеют.

– Даниил Тимурович, это самый красивый комплимент, который мне когда-либо делали, – шепчет она. – И самый странный. Потому что обычно мне говорят: «У тебя красивые глаза» или «Тебе идёт этот цвет». А вы сравниваете меня с винтажной авторучкой.

Я не выдерживаю. Усмехаюсь. По-настоящему, не уголком губ, а широко, чувствуя, как непривычно растягиваются мышцы лица.

– Вы лучше, – говорю, накрывая её ладонь своей.

Оксана краснеет ещё сильнее. Её свободная рука тянется к кружке, но она промахивается и задевает локтем стопку бумаг на столе. Бумаги веером разлетаются по полу.

– Ой! – она вскакивает, Лукас тут же поднимает голову, решив, что началась игра.

Я смотрю, как она торопливо собирает листы, бормоча себе под нос извинения, как её волосы снова рассыпаются по плечам, как свитер задирается, обнажая полоску мягкой, тёплой кожи на талии.

И я понимаю, что хочу, чтобы она была рядом. Всегда.

– Оксана, – зову я, когда она выпрямляется с пачкой бумаг в руках.

Она оборачивается.

– Поехали домой.

Она моргает. Потом широко улыбается, так, что у меня в груди снова что-то сжимается.