Глава 14

Глава 14

Вика.

Я сидела в ординаторской, доедая последнюю конфету из коробки и тихо жаловалась Кеше на жизнь. Это стало моей новой, немного постыдной привычкой: приходить сюда после смены, падать на продавленный диван и рассказывать пластиковому скелету всё, что накопилось. Кеша был идеальным слушателем. Он никогда не перебивал, не давал непрошеных советов и не смотрел на меня с жалостью.

– И вот что мне теперь делать? – спрашивала я, глядя в его пустые, тёмные глазницы. Голос мой звучал неестественно громко в тишине ночной больницы. – Он сказал, что любит. Что два года не спал… купил больницу ради меня. Это же... это же ненормально, Кеш. Так не бывает. Люди не покупают больницы ради женщин. Люди покупают цветы. Или духи. Или, на худой конец, плюшевого медведя.

Кеша молчал. Кеша всегда молчал. Но в его слегка наклонённой позе было что-то такое, от чего мне неудержимо хотелось оправдываться.

– И не смотри на меня так, – буркнула я, отводя взгляд. – Я не обязана сразу ему верить. Он два года молчал. Я имею право на сомнения.

Кеша не ответил. Он был выше моих человеческих слабостей.

– Ладно, – я тяжело вздохнула и откинула голову на спинку дивана. – Допустим, он не врал. Допустим, Марина – правда сестра. Допустим, он не изменял. Что тогда? Что мне делать с двумя годами обиды? Куда их девать? Я привыкла к ним, Кеш. Я сроднилась. Это моя броня. Без неё я... я не знаю, кто я.

Замолчала, уставившись в потолок. Пятно от протечки в углу никуда не делось. Я знала его наизусть. Как и всё в этой комнате. Как и своё собственное разбитое сердце, которое, предательски, всё ещё билось в ритме его шагов.

– И самое паршивое, – продолжила уже совсем тихо, почти шёпотом, признаваясь в этом впервые не только ему, но и самой себе. – Самое паршивое, что я всё ещё его люблю. Вот в чём проблема. Я могу сколько угодно убеждать себя, что он предатель. Но когда он смотрит на меня – так, как смотрел там, на заднем дворе, на этом морозе... я забываю всё. Всё, Кеш. Абсолютно всё. И это меня пугает больше, чем любая измена. Потому что я больше не смогу это пережить.

Я замолчала. В ординаторской стало так тихо, что слышала, как булькает кулер в углу, и как сбивчиво дышу сама.

Дверь открылась без стука.

Я подскочила на диване, как нашкодившая школьница, и широко раскрыла глаза.

В дверях стоял Денис.

В руках у него был букет алых роз. Огромный, немыслимый. Двадцать пять, а то и тридцать штук, упругих, бархатных, упакованных в простую крафтовую бумагу и перевязанных грубой бечёвкой. Он выглядел так, будто шёл на свидание к королеве, а заблудился по дороге в обычную районную больницу.

И он слышал.

По тому, как мужчина смотрел на меня – тихо, внимательно, с какой-то бесконечной, сокрушительной нежностью, – я поняла, что он слышал всё. Или, по крайней мере, последнюю часть. Ту самую. Про то, что моя броня дала трещину.

– Эм... – сказала я, лихорадочно пытаясь придумать, как выкрутиться, и чувствуя, как предательски горят уши. – Я тут... проводила осмотр. Кеше. Плановый. Он... он мой пациент.

Денис медленно перевёл взгляд с меня на Кешу. Потом снова на меня. Уголок его губ дрогнул – в его голубых глазах зажглись тёплые, ласковые искорки.

– Пациент, – повторил он. Его голос был низким, мягким, без малейшего намека на насмешку.

– Да. Пациент. У него... – я лихорадочно искала диагноз, цепляясь за него, как за спасательный круг, – остеопороз. Тяжёлый. Врождённый. Мы работаем над этим.

– Остеопороз, – Денис кивнул с абсолютно серьёзным видом, делая шаг внутрь и закрывая за собой дверь. – У пластикового скелета.

– У него редкая форма. Генетическая. Ты не поймёшь, ты же кардиолог.

Денис молчал. Он просто смотрел на меня. И в этом взгляде было столько тепла, тихой, бережной любви, что у меня перехватило дыхание. Ему было весело, да. Но он не издевался. Он умилялся. Ему нравилось, что я такая.

– Вика, – тихо позвал он.

– Что?

– Ты разговаривала со скелетом.

– Я не разговаривала, а проводила осмотр.

– Ты жаловалась ему на меня.

– Я... – я почувствовала, как щеки заливает такая краска, что стало жарко. – Я не жаловалась. Я обсуждала... клинический случай.

– Клинический случай по имени Денис Шишкин, который купил больницу ради женщины и два года не спал?

Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова. Слова застряли в горле.

– Ты подслушивал! – выпалила, пряча лицо в ладони.

– Я вошёл, – Денис пожал плечами, в этом жесте было столько обаяния, что мне захотелось запустить в него Кешей. – Дверь была не плотно. Ты говорила громко. И с таким чувством, что я не решился перебивать.

– Я не говорила с чувством!

– Ты сказала, что любишь меня.

– Я сказала «всё ещё люблю»! Это разные вещи! Это... это констатация факта!

– То есть, – Денис сделал ещё один шаг, его улыбка стала мягкой, почти робкой, – ты признаёшь, что любишь.

Я замерла. Ладони медленно опустились.

Попалась…

– Я... – сглотнула, глядя на его ботинки. – Это была фигура речи.

– Фигура речи.

– Да. Такая... литературная. Для выразительности.

– А, – Денис кивнул. – Литературная фигура. Понятно.

Он подошёл совсем близко. Теперь между нами не было даже воздуха. Розы в его руках пахли так сильно, сладко и пьяняще, что кружилась голова. Но этот аромат смешивался с его запахом – морозом, кофе и чем-то родным, от чего внутри всё переворачивалось.

Он медленно, чтобы не испугать, протянул свободную руку и кончиками пальцев коснулся моей щеки. Его кожа была тёплой, а прикосновение – невесомым. Он аккуратно убрал выбившуюся прядь волос за моё ухо.

– Вика, – прошептал он, в его голосе не осталось ни тени иронии. Только искренность, от которой хотелось плакать. – Мне всё равно, как ты это назвала. Фигурой речи, клиническим случаем или жалобой скелету. Я услышал то, что хотел.

Я подняла на него глаза. Он смотрел на меня так, словно я была единственным чудом в его жизни.

– Я тоже, – выдохнула, и это было самое честное, что я сказала за последние два года. – Я тоже тебя люблю, Денис. Прости, что так долго.

Он тихо выдохнул, словно выпустил воздух, который держал в лёгких два года. Осторожно, чтобы не помять, он поставил розы на стол, обхватил моё лицо обеими руками и медленно, давая мне время остановиться его, если я захочу, наклонился.

Но я не захотела. Я лишь закрыла глаза и чуть приподнялась ему навстречу.