Глава 15

Глава 15

Вика.

Я забыла, каково это.

Забыла, как его губы касаются моих – сначала осторожно, почти невесомо, будто спрашивая разрешение – от этого прикосновения по телу растекается тёплая, тягучая волна, засевшая в кончиках пальцев, заставляя их дрожать. Забыла, как его руки держат моё лицо – бережно, словно я сделана из тонкого льда, – и как от этого хочется одновременно плакать и смеяться.

Два года. Два года убеждала себя, что забыла. Что стёрла. Что выжгла калёным железом.

А оказалось, достаточно одного поцелуя, чтобы всё, что я так тщательно хоронила, воскресло и затопило меня с головой.

Я приоткрыла губы, и он углубил поцелуй – медленно, неторопливо, будто у нас в запасе была целая вечность, и он намеревался потратить её всю на то, чтобы заново выучить меня наизусть. Его дыхание смешивалось с моим, тёплое и чуть дрожащее. Его сердце билось где-то у моей груди – быстро, неровно, так, как бьётся сердце человека, который долго шёл домой и наконец увидел свет в окне.

Запустила пальцы в его волосы – короткие, светлые, чуть жёсткие на затылке и мягкие у висков. Он тихо, почти неслышно выдохнул мне в губы и притянул меня ближе, обхватывая за талию так, будто боялся, что я растворюсь. Мои руки сами легли ему на плечи – широкие, тёплые даже через ткань халата, – и на этот раз я не пряталась.

Это было как вернуться домой после очень долгого отсутствия.

Когда мы наконец отстранились – всего на пару сантиметров, ровно настолько, чтобы вдохнуть, – Денис смотрел на меня так, будто я только что подарила ему весь мир, и он не знал, куда его деть. Губы у него были чуть припухшие, глаза тёмные, расширенные, а на лбу всё ещё красовался дурацкий пластырь, который напрочь портил весь романтический образ.

– Я люблю тебя, – сказал он тихо, большим пальцем проводя по моей скуле. – Просто чтобы ты знала. На всякий случай.

– Я знаю, – прошептала, накрывая его ладонь своей. – Ты уже говорил. Дважды.

– Скажу ещё. Много раз. Каждое утро. Пока не надоест.

– Ты надоешь…

– Знаю, – он улыбнулся и коснулся губами моего лба, прямо поверх волос. Нежно. Бережно. Как ставят печать на самый важный документ в жизни. – Поэтому и спрашиваю: ты придёшь ко мне на ужин? Сегодня. Я приготовлю.

Я моргнула, отстраняясь ровно настолько, чтобы увидеть его лицо.

– Ты? Готовишь?

– Я много чего умею, – сказал он с абсолютно серьёзным видом, расправляя плечи. – Покупать больницы. Ставить капельницы. И жарить курицу.

– Курицу?

– С картошкой. И, кажется, у меня где-то была бутылка лимонада. Хорошего. Я её берёг.

– Для чего?

Он посмотрел на меня. Долго. Тёпло.

– Для вечера, когда ты скажешь «да».

У меня перехватило дыхание. Я смотрела на него – на этого огромного, властного, неуклюжего мужчину с пластырем на лбу и алыми розами на столе ординаторской – и чувствовала, как где-то в груди, под рёбрами, распускается цветок любви.

– Хорошо, – сказала я тихо. – Но если ты меня отравишь, я тебя...

– Договорились. – Перебил он меня с ухмылкой.

~***~

Я почему-то ожидала увидеть хай-тек, минимализм, холодный бетон и дорогую технику за миллионы, ведь два года назад Денис жил именно в таком месте. А увидела тёплую кухню с деревянными полками, на которых стояли банки с крупами и специями, клетчатую скатерть на столе, детский стульчик в углу и разбросанные по дивану игрушки – плюшевых динозавров, машинку без колеса и конструктор, который явно собирали и ломали не один раз.

– Максим гостит, – сказал Денис, перехватив мой взгляд. Он стоял в дверях, уже без халата, в тёмном свитере, который подчёркивал ширину его плеч. – Марина уехала на два дня по делам. Я остался с торпедой.

– Торпедой?

– Он сам себя так называет. Потому что «летит и всё ломает».

Я улыбнулась – не дежурной улыбкой врача, а настоящей. И прошла на кухню, где пахло жареной курицей, чесноком, розмарином и чем-то ещё, неуловимо домашним. На плите шипела сковородка, в духовке румянилась картошка, а на столе стояли две тарелки и свечи.

Свечи.

Денис Шишкин, главврач, миллионер, человек, который покупает больницы ради женщин, поставил на стол свечи.

– Это... романтично, – сказала, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Он слегка покраснел. Денис Шишкин покраснел.

– Да... – признался он, потирая затылок. – Я не знал, какие берут. Взял те, что пахнут ванилью. В магазине сказали, что ваниль – это беспроигрышный вариант.

– Ваниль – это хорошо, – мягко сказала я.

Он подошёл сзади, обнял за талию и прижался губами к моему виску. Я почувствовала, как его подбородок с щетиной царапает мою кожу, и от этого по спине побежали мурашки.

– Ты пахнешь лучше, – прошептал он мне в волосы.

– Денис.

– М?

– У тебя курица горит.

Он бросился к плите, по пути опрокинув солонку. Соль рассыпалась по столу сверкающим дождём, курица действительно начала дымиться, а он схватил сковородку голыми руками, обжёгся, тихо выругался и уронил её на пол с грохотом, от которого задрожали стёкла.

Я смотрела на это представление – на рассыпанную соль, дымящуюся курицу на полу и Дениса, который стоял посреди кухни, дуя на обожжённые пальцы с выражением абсолютного отчаяния на лице, – и чувствовала, как смех поднимается из самой глубины, тёплый и неудержимый.

– Ты невозможен, – сказала я, подходя и мягко забирая у него сковородку. Наши пальцы соприкоснулись, и он не отпустил мою руку сразу. – Отойди. Я сама.

– Я хотел как лучше, – пробормотал мужчина, глядя на меня снизу вверх, как нашкодивший ребёнок.

– Я знаю. Но давай ты будешь покупать больницы и спасать жизни, а готовить буду я.

Он стоял, потирая обожжённую руку, и смотрел на меня с таким открытым, неприкрытым обожанием, что у меня снова закружилась голова.

– Иди, – сказала я, кивая на стол. – Сядь. Я закончу.

Он послушно сел. Свечи горели, ваниль смешивалась с запахом жареной курицы и чеснока, в этом было что-то настолько неправильное и настолько правильное одновременно, что я едва сдерживала улыбку, переворачивая курицу на сковороде.

Я дожарила курицу, достала золотистую картошку, разложила всё по тарелкам. Мы ели почти молча, поглядывая друг на друга поверх свечей, и от каждого взгляда внутри всё теплело, разливаясь мягкой, тягучей нежностью.

А потом он потянулся через стол и взял меня за руку. Его пальцы были тёплыми, сильными, чуть шершавыми. Он переплёл их с моими и прижал наши соединённые ладони к столу, словно ставя печать.

– Вика.

– М?

– Я хотел сказать это два года назад. В том коридоре. Но не сказал, потому что был трусом. Поэтому скажу сейчас. – Он смотрел мне прямо в глаза, в его взгляде не было ни капли шутки. Только голая, беззащитная правда. – Ты – самое лучшее, что случилось в моей жизни. И я не собираюсь тебя терять. Никогда. Ни за что.

Я открыла рот, чтобы ответить, но не успела.

Потому что в этот момент из коридора раздался топот маленьких босых ног.

– Дядя Денис! – раздался звонкий, заспанный голос. – Я проснулся! И мне страшно!

Мы обернулись одновременно.

В дверях кухни стоял Максим. В пижаме с динозаврами, растрёпанный, с плюшевым зайцем под мышкой и глазами, полными сонной серьёзности. Он посмотрел на нас и на его маленьком лице отразилась целая гамма чувств, от удивления до глубокого философского осмысления.

– О, – сказал он. – Ты не один.

– Максим, – Денис мягко убрал руку и встал, подходя к племяннику. – Ты почему не спишь?

– Мне страшно, – повторил мальчик и, не дожидаясь приглашения, вскарабкался к нему на руки. Денис подхватил его так легко и естественно, будто делал это каждый день. – Там в комнате тень… шевелится.

– Это твои игрушки, Макс. Они не шевелятся.

– Шевелятся!

Он уткнулся носом в свитер Дениса и только потом заметил меня. Посмотрел внимательно, нахмурился, узнавая.

– А… тётя…

– Вика, – представилась я.

– Ага. Вика. – Он подумал секунду, переводя взгляд с меня на Дениса и обратно. – А ты теперь с дядей?

Я посмотрела на Дениса. Денис посмотрел на меня. В его глазах, поверх головы мальчика, плескалось столько нежности и надежды, что у меня защипало в носу.

– Ну... – начала я.

– Да, – сказал Денис твёрдо, его голос был таким спокойным и уверенным, словно он говорил о чём-то, что было решено давным-давно. – Она теперь со мной.

Максим серьёзно кивнул, словно принимая эту информацию к сведению и взвешивая все «за» и «против». Потом он протянул ко мне плюшевого зайца.

– Подержи Зайку, – сказал он деловито. – А то мне две руки нужны, стобы обнимать дядю Дениса.

Я взяла зайца. Он был мягкий, тёплый и пах детским шампунем. Денис смотрел на меня поверх головы племянника, не скрывая своей тёплой улыбки.

Я улыбнулась ему в ответ и тихо, одними губами, сказала то, что не успела сказать за ужином:

– Я тоже тебя люблю. Никогда не переставала.