Глава 3

Глава 3

Вика.

Коробка была роскошной.

Тяжёлый тёмно-бордовый картон, золотое тиснение, шёлковая ленточка, от которой пахло дорогим парфюмом. Всё это богатство находилось в руках мамы Кирюши – мальчика, который неделю назад поступил ко мне с двусторонней пневмонией, а вчера был торжественно выписан с румяными щеками и клятвой «есть ложку каши, а не только шоколадные шарики».

– Доктор Кошкина, – женщина с глубокими, уставшими глазами, сунула мне коробку так, будто передавала пакет с государственной тайной. – Это вам. Бельгийские. Муж из командировки привёз, а я... ну куда нам столько? А вы нас спасли. Вы вообще... вы наша фея.

– Да что вы, я просто делала свою работу, – я попыталась изобразить профессиональную скромность, но мои руки уже сомкнулись на бордовом картоне с проворством, которое сделало бы честь моим далёким предкам-охотникам.

– Никакая не «просто», – мама Кирюши погрозила мне пальцем, и в её голосе зазвучали твёрдые нотки. – Мой сын впервые за год спал всю ночь. Вы – волшебница.

Она ушла, а я осталась стоять посреди коридора, прижимая к груди коробку. В голове тут же, сам собой, сложился идеальный план на ближайшие сорок минут: чёрный, обжигающе-горький кофе из нашей капризной кофемашины и вот эти конфеты. Тёмный шоколад с вишней.

Я уже чувствовала, как тает на языке первая конфета. Уже почти слышала, как Оля будет ныть: «Викусь, ну одну, ну пожалуйста, ты же знаешь, я на диете», а я буду отвечать: «Оля, ты на диете с того дня, как я тут работаю, так что не смеши мои тапочки». Идиллия. Заслуженная награда за выживание.

Я зашла в лифт, нажала кнопку четвёртого этажа и приготовилась наслаждаться предвкушением.

Двери почти сомкнулись.

– Придержите, пожалуйста.

Голос я узнала раньше, чем увидела длинную руку в идеальном рукаве, которая вклинилась между створками. Сердце ухнуло куда-то в район желудка и, кажется, решило там забаррикадироваться. Двери разъехались, и в лифт шагнул Денис Шишкин.

В костюме. Разумеется, в костюме. Тёмно-синем, который делал его глаза ещё холоднее, а плечи – ещё несправедливее широкими. Он заполнил собой кабину и воздуха вдруг стало катастрофически мало. В руке он держал папку, а на безупречном лацкане пиджака красовалась... крошка от печенья. Маленькая, золотистая, абсолютно неуместная.

Он меня не сразу увидел. Сначала он смотрел в свой телефон, потом поднял голову, чтобы нажать кнопку, и замер.

Мы посмотрели друг на друга.

Бежать? Второй раз за день? Нет. Слишком подозрительно. Я же не в ситкоме, где героиня постоянно роняет тетрадки и убегает от героя по коридорам.

Я выпрямила спину. Я доктор Кошкина. Я держу в руках конфеты и не собираюсь отдавать их врагу.

– Добрый день, – сказала ровно, глядя строго на панель с кнопками.

– Добрый, – отозвался он.

Его голос был ниже, чем я помнила. Густой, с бархатными нотками, от которых по коже предательски пробежали мурашки.

Двери закрылись. Лифт плавно тронулся. Тишина стала почти осязаемой, плотной и звенящей. Я смотрела на своё отражение в металлической панели и старалась дышать ровно. Три этажа. Всего три этажа. Я справлюсь.

– У вас красивая коробка.

Вот чёрт.

Я медленно повернула голову. Денис смотрел не на моё лицо. Он смотрел на коробку с таким тяжёлым, оценивающим выражением, будто это был не шоколад, а как минимум отчёт о финансовых махинациях.

– Это конфеты, – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Я вижу, – он чуть наклонил голову. – Бельгийские?

– Возможно.

– Дорогие, – констатировал мужчина.

– Не ваше дело.

– Я и не претендую, – он поднял руки в примирительном жесте. Крошка от печенья упала на пол. Он этого даже не заметил. – Просто интересно. Откуда у педиатра такой подарок?

Я могла сказать правду. Могла сказать: «Мама пациента». Могла огрызнуться, и мы бы доехали в тишине.

Но во мне что-то взыграло – глупое, вредное чувство, которое два года назад заставило меня сказать «мы расстаёмся» ровным голосом, хотя внутри всё рвалось на части.

А не устроить ли маленький спектакль?

– От ухажёра, – сказала я.

Воздух в лифте, кажется, выморозило.

Денис медленно повернулся ко мне. В его голубых глазах больше не было спокойствия. Там вспыхнул тёмный, хищный огонёк, от которого мне вдруг стало очень жарко и очень страшно.

– От кого? – переспросил он. Тихо. Так, будто пережёвывал каждое слово и пробовал на вкус мою ложь.

– От ухажёра, – повторила я, задирая подбородок. – Что, вас это удивляет? Думаете, если женщина с формами, то у неё не может быть поклонников?

Он сделал шаг ко мне. Всего один шаг, но кабина лифта вдруг стала размером с телефонную будку.

– Я не говорил, – его голос упал до опасного баритона. – Кто он?

В этот момент двери лифта открылись на третьем – слава богу, кто-то вызвал! – но на площадке никого не было. Створки застыли, потом поехали обратно. У меня оставалось секунд пять, чтобы придумать имя.

– Фёдор, – выпалила я.

– Фёдор, – повторил Денис так, будто это имя вызывало у него физическую аллергию. – И кто такой этот Фёдор?

– Хирург, – я гордо вскинула голову, глядя ему прямо в глаза. – Наш хирург. Первоклассный специалист. Скальпель в руках держит так, что вам и не снилось.

Вообще-то, Фёдор Андреевич Белкин был хирургом от бога, женатым, с тремя детьми, и относился ко мне как к младшей сестре. Но Денису об этом знать не обязательно.

Челюсть Дениса напряглась. Желваки на скулах заходили ходуном. Он смотрел на меня так, словно я только что объявила войну. В его взгляде читалась не просто ревность – это было чувство собственника, который обнаружил, что на его территорию кто-то посмел покуситься.

Лифт звякнул. Четвёртый этаж. Моё спасение.

Двери открылись, я шагнула на площадку, чувствуя его взгляд спиной. Тяжёлый, как свинец. Обжигающий.

– Доктор Кошкина, – окликнул он.

Я остановилась и обернулась.

Денис стоял в лифте, одной рукой придерживая дверь. Лицо у него было абсолютно каменным, но в глазах бушевала такая тёмная, собственническая буря, что мне захотелось провалиться сквозь пол.

– Да? – выдохнула я.

Он чуть наклонил голову, в его голосе зазвенела холодная, безапелляционная сталь:

– Передайте вашему Фёдору... что я лично составлю его операционный график на ближайший месяц. И пусть он не забывает: в моей больнице хирурги заняты делом. А кто кого... – он сделал паузу, и его взгляд скользнул по моим губам, – ...теряет, я решаю сам.

Двери закрылись.

Я стояла посреди коридора, сжимая в руках коробку конфет, и смотрела на сомкнувшиеся створки лифта. Сердце колотилось где-то в горле.

Потом медленно, очень медленно я улыбнулась.