Глава 4

Глава 4

Денис.

Я вошёл, плотно закрыл за собой тяжёлую дубовую дверь и на секунду просто замер, вдыхая тишину. Не было гулкого эха моего прежнего стеклянного офиса на сороковом этаже, где люди в безупречных костюмах говорили о продажах, а я, сидя у панорамного окна, думал только о женщине с чёрными волнистыми волосами.

Массивный стол из тёмного дуба. Кожаное кресло, которое скрипит, когда я опускаюсь в него. Слишком дорогое для районной больницы, но я не спрашивал, во сколько оно обошлось фонду. Я вообще перестал спрашивать, во что что-либо обходится. Когда два года подряд ты скупаешь акции, выбиваешь лицензии, вкладываешь личные миллионы в здание, которое хотел вернуть в госсобственность, чтобы возглавить его – ты перестаёшь считать деньги. Ты считаешь только время. Время, которое потерял.

Я подошёл к шкафу и открыл дверцу. На вешалке, безупречно белый, висел халат. Новый. Я специально не надевал его раньше, не позволял себе даже примерить. Потому что халат – это не просто спецодежда. Это крест. Это то, что я мог и должен был носить все эти годы, если бы не свернул не туда. Если бы не испугался, что медицина не прокормит будущую семью, и не выбрал лёгкие деньги вместо клятвы Гиппократа.

Я накинул его на плечи. Ткань жёсткая, накрахмаленная, ещё пахла складом. Застёгивал пуговицы медленно, одну за другой, глядя в зеркало на дверце шкафа. Из отражения на меня смотрел высокий мужчина с лёгкой щетиной и упрямым, тяжёлым взглядом.

– Ну здравствуй, доктор Шишкин, – хрипло произнёс я.

Отражение молчало. Оно и не должно было отвечать. Я и сам знал, что вляпался по самые уши.

Я сел в кресло, откинулся на спинку и закрыл глаза. Но тьма за веками тут же вспыхнула картинкой из лифта. Тесная кабина. Она стоит, прижав к груди чёртову коробку конфет, как щит. И смотрит на меня так, будто я был не её бывшим, а грязью на халате.

И этот Фёдор.

Хирург. Первоклассный специалист.

Сжал подлокотники так, что костяшки побелели. Пластик предательски скрипнул.

Я знал, что у неё кто-то есть. Два года – это целая жизнь, и женщина с таким смехом и такими глубокими серыми глазами не может быть одна. Но одно дело – понимать это умом, и совсем другое – услышать это в лифте, стоя в двух шагах от неё, и осознать, что кто-то другой сейчас держит её за руку, вдыхает запах её шампуня, слышит, как она смеётся. Кто-то другой, а не я. Внутри поднялась тяжёлая, липкая волна собственничества и злости. Злости на себя, на неё, на этого чёртова Фёдора.

Если бы она только знала. Если бы она знала, почему я тогда молчал…

Марина – не любовница. Она – дочь моего отца от второго, позднего брака. Сестра, о существовании которой я узнал случайно, за месяц до той ночи в коридоре родильного отделения.

Она нашла меня сама. Я до сих пор помню тот вечер. Я возвращался из офиса, шёл дождь. У подъезда стояла промокшая до нитки девушка. Худая, но с большим животом и глазами, полными ужаса. Когда она увидела меня, то не поздоровалась. Она просто рухнула на мокрый асфальт, вцепилась в мой дорогой пиджак и разрыдалась.

Её бывший – нарцисс с деньгами и связями – узнал о беременности и решил, что ребёнок ему не нужен. А Марине он устроил настоящую охоту. Она пряталась, меняла номера, но он находил её. Она умоляла меня помочь, глядя так, будто я был её последним шансом выжить. Я был её старшим братом…

Я забрал её к себе, поселил в съёмной квартире под охраной. Я делал всё, чтобы этот ублюдок не добрался до неё. Но я не сказал Вике.

Почему? Потому что я – трус. Потому что боялся, что Вика не поймёт, что это затянет нас в грязную, токсичную историю моего отца. Потому что думал: «Я разберусь с этим сам, это моя проблема, зачем пугать её?» Я хотел быть для неё каменной стеной, а оказался обычной ширмой. Я снова промолчал. Как всегда, когда нужно было кричать.

Я провёл ладонью по лицу. Щетина кололась.

Мой план был прост. Гениальный, как мне казалось. Прийти сюда, стать главврачом, доказать ей делом, а не словами, что я изменился.

А потом… поговорить. Рассказать всё. Показать документы, опеку, рассказать про Марину.

Но… не ожидал, что она будет стоять в лифте с конфетами от «ухажёра».

Я заслужил. Понимаю. Два года назад я мог остановить её в том коридоре. Мог схватить за запястья, заставить выслушать, плевать, что она кричала бы и вырывалась. Но я стоял, как истукан, и смотрел, как она уходит. Потому что был слишком гордым и слишком глупым.

А потом она ушла. И только когда дверь захлопнулась, я понял, что вместе с ней из моей жизни ушёл весь свет.

Я вернулся к столу. Открыл верхний ящик и достал папку с личными делами сотрудников. Нашёл её.

Доктор Виктория Андреевна Кошкина. Тридцать один год. Педиатр.

Я смотрел на фотографию. Та же, что и в резюме. Но я знал, что в жизни она выглядит иначе. В жизни, когда она смеётся, у неё появляются глубокие ямочки на щеках. В жизни, когда она идёт по коридору, я забываю, как дышать.

Я закрыл папку.

Хватит жалеть себя. Я пришёл сюда не для того, чтобы страдать в красивом кресле. Я скупил эту больницу, прошёл через ад бюрократии, изменил всю свою жизнь ради одного шанса.

Я верну её. Даже если мне придётся для этого переписать все правила этой чёртовой больницы.