Глава 5. Суд гильдии (часть 2)

Морр выходит на середину зала неторопливо, поправляя манжеты. Его лицо спокойно, даже расслаблено. Он обводит взглядом судей и начинает говорить. Его голос звучит мягко, почти дружелюбно, но в нём чувствуется сталь.

— Ваша честь, уважаемые члены гильдии. Мой коллега, господин Жан, произнёс очень убедительную речь. Очень эмоциональную. — Морр чуть снисходительно улыбается. — Но давайте на минуту отвлечёмся от эмоций и посмотрим на факты. На голые, сухие, юридические факты.

Он начинает загибать пальцы.

— Факт первый: дракон Рон — совершеннолетний. Он дееспособен. Он отдаёт себе отчёт в своих действиях. Факт второй: дракон Рон продавал свою чешую добровольно. Никто не приставлял нож к его горлу. Никто не угрожал ему, не мешал искать других покупателей, он по своей воле продолжал сотрудничать с подзащитным. Факт третий: господин Готфрид покупал у него товар. Платил за него деньги — пусть небольшие, но Рон соглашался на эту цену. Факт четвёртый: в человеческом законодательстве, — Морр делает паузу и обводит взглядом судей-людей, — покупка товара у совершеннолетнего продавца не является преступлением. Даже если этот товар — часть тела продавца. Люди ведь тоже продают волосы для париков, кровь, для медицинских и алхимических целей. Это не запрещено.

Он поворачивается к судьям-драконам.

— Я понимаю, что для драконов чешуя — это нечто большее. Я уважаю ваши традиции. Но мы живём в смешанном обществе, и судим мы по смешанным законам. А по этим законам состава преступления нет.

Морр подходит к столу Жана и берёт в руки ту самую папку с медицинским заключением.

— Теперь о самом сильном аргументе обвинения — о том, что Рон не мог принять человеческую форму. Это трагично. Я не спорю. Но позвольте спросить: господин Готфрид лично сдирал с него чешую? Нет. Он требовал этого? Нет, он только просил увеличить поставки. Но просить — не значит принуждать. Рон мог отказаться. Мог обратиться в гильдию. Мог попросить помощи.

— У него не было такой возможности, — вмешивается Жан. — Он не мог выйти на улицу.

— Потому что не мог превратиться в человека, — парирует Морр. — А не мог он превратиться в человека потому, что сам себя довёл до такого состояния. Трагично, да. Но мой клиент не прикасался к нему. Не связывал. Не запирал в подвале. Рон был свободен в любой момент прекратить сдирать чешую и обратиться за помощью. То, что он этого не сделал, — его личный выбор.

Морр возвращается на своё место и обращается к судьям.

— Ваша честь, я не отрицаю, что мой клиент — не святой. Он бизнесмен. Он увидел возможность и воспользовался ею. Возможно, он был недостаточно щедр. Возможно, недостаточно заботлив. Но недостаток щедрости — не преступление. И недостаток заботы о деловом партнёре — тоже не преступление. Мой клиент не вор. Не убийца. Не поработитель. Он — предприниматель, который покупал товар у добровольного продавца.

Морр садится. В зале — тишина, но уже другая. Я вижу, как судьи переглядываются. Он посеял сомнение.

Жан поднимается снова. Его лицо спокойно, но я вижу, как горят его глаза. Сейчас.

— Господин Морр сказал, что Рон мог в любой момент обратиться за помощью. Это правда. Мог. Но не сделал этого. И знаете почему? — Жан обводит взглядом судей. — Потому что не только господин Готфрид, но и жизнь в нашем обществе убедили его, что помощи ждать неоткуда. Что он — изгой. Что никто не возьмёт его на работу. Что единственный способ выжить — это продавать чешую.

Жан поворачивается к Морру.

— Мой коллега сравнил чешую с волосами. Это лукавое сравнение. Продажа волос не причиняет боли. Продажа чешуи — причиняет. Сильную, мучительную боль. Господин Готфрид знал об этом. Рон говорил ему об этом. И всё равно требовал больше и так часто, что раны не успевали зажить. Позвольте мне провести другую аналогию. Представьте, что человек приходит к вам и говорит: «Я готов продать свою кровь». Вы покупаете. Потом он приходит снова. И снова. Вы видите, что он бледен, слаб, едва стоит на ногах. И вместо того чтобы сказать «хватит», вы говорите: «Давай ещё». И он даёт. Потому что отчаялся. Потому что не видит другого выхода. И однажды он падает и уже не встаёт.

Жан делает паузу.

— По закону вы не заставляли его продавать кровь. Вы просто покупали. Но по совести — вы убили его. Так же как господин Готфрид убивал Рона. Медленно. Планомерно. Умышленно.

Он поворачивается к судьям.

— Защита пытается разорвать дело на отдельные эпизоды и сказать: «Вот это — не преступление, и это — не преступление, а это — всего лишь техническое нарушение». Но право существует не для того, чтобы дробить картину на куски. Право существует, чтобы видеть её целиком и судить обо всей совокупности обстоятельств. А цельная картина такова: господин Готфрид эксплуатировал уязвимого дракона-изгоя, платил ему гроши, требовал увеличивать поставки чешуи, невзирая на его состояние. Он не имел лицензии на торговлю магическими ингредиентами высшей категории. Он обманывал клиентов, скрывая происхождение своего товара. И он наживался на страданиях, зарабатывая на перепродаже чешуи в несколько сотен раз больше, чем платил за неё сам. — Жан обводит взглядом зал. — Господин Морр прав: если рассматривать каждый пункт по отдельности, можно найти оправдание. Но если посмотреть на картину в целом, мы увидим систему. Систему эксплуатации, построенной на обмане и угрозах. И эта система преступна.

Жан садится. В зале — абсолютная тишина.

Председатель откашливается.

— Суд удаляется для вынесения решения.

Мы ждём. Рон сидит, глядя прямо перед собой. Май что-то тихо говорит ему — я не слышу слов, но вижу, как Рон кивает.

Готфрид сидит за своим столом, опустив голову.

Проходит полчаса. Судьи возвращаются.

— Суд, рассмотрев дело и заслушав показания свидетелей, постановляет, — голос председателя разносится под сводами. — Готфрид, алхимик, человек, признаётся виновным по следующим пунктам: незаконная торговля магическими ингредиентами высшей категории, угроза убийством, эксплуатация уязвимого положения, систематический обман клиентов, доведение до состояния, несовместимого с нормальной жизнью.

Он делает паузу.

— Приговор: конфискация имущества, полученного в результате незаконной деятельности. Крупный штраф, передаваемый в пользу потерпевшего Рона в качестве компенсации за моральный и физический ущерб. Запрет на алхимическую деятельность сроком на десять лет. Тюремное заключение сроком на два года.

У Рона вырывается вздох облегчения. Я сжимаю его руку.

— Рон, дракон, — продолжает председатель, — признаётся потерпевшим и освобождается от ответственности за самосдирание чешуи ввиду того, что действовал под экономическим принуждением и в состоянии, не позволявшем ему обратиться за помощью. Гильдия окажет ему помощь в трудоустройстве и предоставит временное жильё на срок до одного года.

Рон закрывает лицо руками. Плечи его дрожат. Но когда он поднимает голову, в глазах — слёзы.

— Спасибо, — шепчет он. — Спасибо.

После суда Морр подходит к Жану. Я стою рядом и слышу их разговор.

— Хорошая работа, — говорит Морр. — Я думал, у меня идеальная защита. Отсутствие состава преступления, добровольная сделка. Но вы построили обвинение на том, чего я не учёл.

— У вас изначально была сильная позиция и здравые аргументы, — отвечает Жан. — К счастью, право — это ещё и справедливость.

Морр кивает.

— К счастью для всех нас. До встречи в суде, коллега.

— До встречи в суде, — говорит Жан и я слышу в его голосе неподдельное уважение.

Я беру его под руку. С другой стороны подходит Май, берёт меня за руку.

— Дело закрыто, — говорю я.

— Дело закрыто, — соглашается Жан. — Можно идти домой.

— И наконец-то выспаться, — добавляет Май.

Я смотрю на Рона, который стоит у выхода из зала суда и растерянно оглядывается, словно не верит, что он свободен. К нему уже подходит представитель гильдии — пожилой дракон с добрым лицом — и что-то говорит, показывая на дверь.

— С ним всё будет хорошо? — спрашиваю я.

— Теперь это зависит только от него, — отвечает Май.

Май

Мы возвращаемся домой поздно. Готфрид взят под стражу, документы подписаны, Рон передан на попечение гильдии. День был долгим, тяжёлым, выматывающим — но мы победили.

Вечером, когда мы готовимся ко сну, я замечаю в глазах Арианы что-то новое. Что-то, чего я не видел раньше. Она смотрит на меня, потом на Жана. И молчит.

— Ариана? — я делаю шаг к ней. — Что-то случилось?

— Нет, — говорит она. — Всё в порядке. Просто... — она замолкает, подбирая слова. — Я вспомнила как там, на складе впервые увидела вас в полной драконьей форме.

Мы с Жаном переглядываемся.

— Ты испугалась? — спрашивает Жан.

— Нет. — Она качает головой. — То есть... сначала да. Немного. Но потом... — она смотрит на нас, и в её глазах загорается хорошо знакомый мне огонёк. — Это было захватывающе.

Я чувствую, как внутри поднимается жар. Драконий жар, который я привык сдерживать. Но сейчас, глядя на неё — раскрасневшуюся, с блестящими глазами, слегка растрёпанную после долгого дня, — мне хочется отпустить контроль.

— Захватывающе? — переспрашиваю я, делая ещё шаг к ней.

— Да, — она поднимает подбородок. — Вы были... огромными. И страшными. И очень, очень красивыми.

Жан фыркает. Но я вижу, как темнеют его глаза.

— Ты странная женщина, Ариана, — говорит он.

— Я знаю.

— Большинство людей пугаются драконов.

— Я не большинство людей. — Она делает шаг к нам. — Я ваша жена.

Она стоит между нами — маленькая, тёплая, в простом синем платье, в котором ходила в суд. Платье облегает её полную грудь, мягкие бёдра, подчёркивает талию. Она прекрасна. Она всегда прекрасна. Но сегодня, после всего, что мы пережили, она кажется мне особенно красивой.

— Ты хочешь увидеть нас снова? — спрашиваю я, и мой голос понижается до шёпота. — В драконьей форме?

Она смотрит на меня. В её глазах — ни капли страха.

— Да. Хочу.

Я переглядываюсь с Жаном. Он чуть заметно кивает.

Мы отступаем на шаг друг от друга и отпускаем контроль.

Это происходит быстро — быстрее, чем обычно. Трансформация никогда не бывает лёгкой: мышцы растягиваются, кости перестраиваются, кожа покрывается чешуёй. Но мы с Жаном делаем это почти синхронно — как и всё, что мы делаем вместе.

Через несколько секунд в спальне особняка стоят два дракона. Жан — угольно-чёрный, с бронзовым отливом на сгибах крыльев, с горящими золотом глазами. Я — тёмно-серый с бронзой. Мы огромные. Мы опасные. И мы — её.

Ариана замирает. Её глаза расширяются. Она медленно обводит взглядом Жана, потом меня. И я чувствую, как её дыхание учащается.

Она делает шаг ко мне. Протягивает руку и касается моей чешуи на груди. Там, где у людей сердце. Чешуя у меня тёплая — драконья кровь горячее человеческой. Я замираю, стараясь не двигаться, чтобы не напугать её.

Её пальцы скользят по поверхности чешуи, поднимаются выше — к плечу, к шее. Я чувствую каждое прикосновение, и это ощущение — острее, чем когда-либо в человеческой форме, каждое касание Арианы отдаётся внутри меня волной жара.

Жан стоит неподвижно, наблюдая за нами. Его золотые глаза следят за каждым движением Арианы. Когда она поворачивается к нему и касается его чёрной чешуи, он издаёт низкий, вибрирующий звук — не то рык, не то стон.

— Ты не представляешь, что ты с нами делаешь, — говорит он.

Ариана улыбается.

— Примерно то же, что вы делаете со мной.

Она отступает на шаг, так чтобы видеть нас обоих. Её глаза блестят. Щёки раскраснелись. Грудь вздымается от частого дыхания.

— Вы прекрасны, — шепчет она. — Оба.

Жан наклоняет голову. Драконья форма не позволяет нам улыбаться, но я знаю, что он улыбается внутри. Я тоже.

Мы подходим к ней с двух сторон. Я склоняюсь над Арианой, и моё горячее дыхание касается её шеи. Она вздрагивает и тянется навстречу.

— Ты наша, — шепчу я. — Наша жена. Наша пара. Наша навсегда.

— Да, — выдыхает она. — Ваша.

Жан с другой стороны касается её плеча носом, ведёт горячей мордой вниз по руке. Ариана стонет. Этот звук — лучшая музыка, которую я когда-либо слышал.

Мы с Жаном переглядываемся. Пора менять форму.

Трансформация обратно происходит быстрее — мы уже привыкли. Через несколько секунд на месте двух драконов стоят два обнажённых мужчины. И мы не теряем времени.

Мы втроем перемещаемся на кровать. Я ложусь слева от Арианы, Жан — справа. Наши руки встречаются на её платье — расстёгивают пуговицы, тянут ткань вниз. Через минуту она лежит между нами обнажённая, раскрасневшаяся, желанная.

Ариана стонет. Её руки находят нас — одна ложится на мою грудь, другая на грудь Жана. Она гладит нас, и это прикосновение — горячее, жадное, требовательное. Она хочет нас. Так же сильно, как мы хотим её.

— Сегодня, — шепчет она, — я хочу чувствовать вас обоих. Одновременно.

Я чувствую, как внутри всё сжимается. Жан издает низкий, горловой звук.

— Ты уверена? — спрашивает он. — Это... интенсивно.

— Я уверена, — говорит она. — Я ваша. Полностью.

Мы больше не разговариваем. Слова больше не нужны.

Время теряет смысл. Есть только её тело — мягкое, податливое, отзывчивое. Есть её губы, её стоны, её пальцы, впивающиеся в мои плечи. Есть Жан напротив меня — его глаза горят золотом, его дыхание смешивается с моим. И есть она — наша Ариана — между нами, с нами, принимающая нас обоих.

Мы двигаемся вместе, как всегда — слаженно, синхронно, чувствуя друг друга без слов. Когда она достигает пика, я чувствую, как по телу пробегает волна чистого, ослепительного счастья.

Позже — намного позже — мы лежим втроём на скомканных простынях. Ариана между нами, её голова на моём плече, рука Жана на её животе. Дыхание выравнивается. Сердца замедляются.

— Я люблю вас, — говорит она тихо. — Обоих. Всегда.