Бонусная глава 1. Семья

– Мне нечего надеть...

Я стояла перед распахнутым шкафом и смотрела на вешалки с таким отчаянием, будто там висели не блузки и платья, а доказательства неразрешимой теоремы. Вещей было много. Слишком много для женщины, которая утверждает, что ей нечего надеть. Но в том-то и дело, что ни одна из них не годилась для сегодняшнего мероприятия.

– Олюшка, – Лёня появился в дверях спальни, застёгивая рубашку, – мы выходим через сорок минут. Ты всё ещё на стадии «мне нечего надеть»? Это, кажется, третий этап из пяти.

– Не умничай, – я бросила на него короткий взгляд через плечо. – Ты не понимаешь. Это не просто знакомство. Это... смотрины. Экзамен. Защита диплома.

– Я знал, что рано или поздно ты начнёшь говорить на моём языке, – он подошёл сзади, положил руки мне на плечи и заглянул в шкаф. – Надень голубое. Оно тебе очень идёт.

– Голубое слишком лёгкое. А если твоя мама подумает, что я легкомысленная?

– А если наденешь чёрное, подумает, что ты на похороны.

– Лёня!

– Олюшка, – он развернул меня к себе, и его ладони легли на мои пылающие щёки, – они будут любить тебя. Всё будет хорошо.

Я глубоко вздохнула и ткнулась лбом в его плечо.

***

«Сапсан» домчал нас до Санкт-Петербурга за четыре часа. Я смотрела в окно на проплывающие мимо леса и поля, пытаясь представить себе его семью. Что я знала? Мама – преподавательница музыки в консерватории. Бабушка – бывшая балерина, а ныне – гроза всего подъезда. Лёня рассказывал о них с нежностью, но как-то очень лаконично, и я подозревала, что он намеренно недоговаривает детали. Чтобы я не волновалась раньше времени. Но я всё равно волновалась. Потому что одно дело – встретиться с мамой и бабушкой любимого мужчины, и совсем другое – узнать, что бабушка когда-то танцевала в Мариинском театре, а мама учит студентов играть Шопена.

Моя семья была самой обычной: мама – бухгалтер, папа – инженер, никаких консерваторий, никакого Мариинского. Что, если они посмотрят на меня и решат, что я недостаточно... изящна? Недостаточно музыкальна? Недостаточно подхожу их гениальному мальчику?

– Ты опять напряжена, – Лёня накрыл мою ладонь своей. – Я чувствую.

– Просто думаю.

– О чём?

– О том, что твоя бабушка – бывшая балерина. А я... ну, ты понимаешь. Она, наверное, представляет тебя с какой-нибудь изящной выпускницей консерватории.

Лёня помолчал, потом снял очки и потёр переносицу.

– Во-первых, бабушка никогда не была изящной. Она была характерной балериной. Это значит, что она танцевала партии колдуний, злых фей и прочих эффектных персонажей. Во-вторых, она сама в молодости была пышкой. Похудела только к тридцати годам, когда начались проблемы со здоровьем. И, наконец, в-третьих, – он наклонился ко мне и прошептал на ухо, – я не хочу никаких выпускниц консерватории. Я хочу тебя.

Я шумно выдохнула и чуть улыбнулась:

– Ты умеешь убеждать, математик.

– Я знаю. Это моя суперспособность.

***

Московский вокзал встретил нас суетой, гулом голосов и запахом кофе из какого-то ларька. Мы вышли на площадь, где нас уже ждали. Вернее, ждала бабушка – она стояла у выхода, опираясь на трость с серебряным набалдашником, и высматривала нас в толпе. Маленькая, сухонькая, в элегантном сером пальто и шляпке с вуалью.

– Лёня! – она всплеснула руками, и трость чуть не выпала. – Наконец-то! Я уж думала, вы опоздаете!

– Ба, мы никогда не опаздываем, – он наклонился и чуть обнял её.

– А это, значит, Оля! – бабушка перевела на меня острый, но весёлый взгляд и вдруг широко улыбнулась. – Пышечка. Ну-ка, дай я на тебя посмотрю!

Я шагнула вперёд, чувствуя, как щёки заливаются румянцем. Бабушка оглядела меня с ног до головы, и её улыбка стала ещё шире.

– Хороша! – заключила она. – И глаза добрые. И улыбка открытая. Лёнька, ты где такую нашёл?

– На кафедре, ба, – он улыбнулся и положил руку мне на талию. – Она пришла ругать меня за студентов.

– Правильно! – бабушка одобрительно кивнула. – Значит, с характером. Это хорошо. У нас в семье все с характером, тебе, считай, повезло.

Мы засмеялись, и я вдруг почувствовала, как напряжение отпускает. Бабушка оказалась совсем не страшной, а очень даже живой и острой на язык – чем-то напоминала Ленку, только на шестьдесят лет старше.

– Пойдёмте, – она взяла меня под руку, – Тамара уже стол накрыла. Ты, Олечка, не бойся. Тамара у нас строгая, но если ты Лёньке нравишься, значит, всё правильно. Он у нас мальчик умный. Хотя иногда дурак.

– Ба! – Лёня поперхнулся.

– А что я такого сказала? – она невинно захлопала ресницами.

Я тихо рассмеялась и вдруг поняла, что, кажется, этот экзамен я сдам.

Мама Лёни встретила нас в дверях. Высокая, статная, с идеальной осанкой – сразу видно, преподавательница музыки. Тёмные волосы убраны в элегантный узел, на шее – нитка жемчуга. Она окинула меня оценивающим взглядом, и я на мгновение снова напряглась. Но потом она вдруг улыбнулась – улыбка у неё была совсем как у Лёни, кривоватая, но тёплая, – и сказала:

– Ольга, проходите. Очень приятно наконец познакомиться. Лёня нам все уши про вас прожужжал.

– Мама! – Лёня поперхнулся второй раз за десять минут.

– А что? – Тамара Валерьевна пожала плечами, и я увидела, от кого у Лёни эта привычка. – Правду говорю.

Я прошла в квартиру и огляделась. Она была совсем не такой, как я ожидала. Никакого музейного порядка. Книги на полках стояли вперемешку с фарфоровыми статуэтками, на пианино лежали ноты, а на стенах висели старые фотографии в деревянных рамках. И запах – запах свежей выпечки и лаванды, уютный, домашний, бабушкин.

– Садитесь, – Тамара Валерьевна указала на стол, который действительно ломился от угощений. – Я надеюсь, вы голодны. Бабушка настояла, чтобы мы приготовили всё, что она помнит из своей молодости. Тут и пироги, и кулебяка, и...

– И селёдка под шубой! – бабушка уже сидела во главе стола и торжествующе указывала на блюдо. – Потому что это классика!