Глава 7

– Что? – вытерла уголок губ салфеткой, чувствуя, как румянец снова предательски ползёт на щёки. – У меня крем на носу?

– Нет, – он отвёл взгляд, размешивая ложечкой эспрессо. – Просто задумался.

– О чём же?

– О том, как странно устроена жизнь. Вы – куратор группы, которую я завалил. Должны меня ненавидеть. А сидите напротив и едите эклер.

– Я вас и ненавижу, – мило улыбнулась, откусывая очередной кусочек. – Просто эклер вкусный.

– Угу, – хмыкнул он. – Так я и поверил. Вы слишком добрый человек, Ольга Викторовна. Это профессиональная деформация. Хороший куратор – тот, кто любит студентов. Но иногда вы их слишком балуете.

Я нахмурилась. Вот опять. Сначала – комплименты, потом – критика. И как у него это получается?

– А вы слишком строги, – я отодвинула тарелку и скрестила руки на груди. – Я понимаю, дисциплина, стандарты, всё такое. Но можно же быть человеком, а не терминатором.

– Я человек, – он чуть прищурился, в его глазах зажёгся спортивный огонёк. – Просто я считаю, что знания должны быть знаниями, а не иллюзией знаний.

– А я считаю, что подход «завалить всех и посмотреть, кто выживет» – это педагогика каменного века! – подалась вперёд, чувствуя, как внутри закипает праведный гнев.

– Я лишь справедлив. парировал он, отставляя чашку. – Знания не терпят компромиссов. Либо студент знает, что такое предел, либо он получает «неуд». Всё честно.

– Честно?! – я даже привстала со стула, но вовремя опомнилась и снова села, понизив голос до яростного шёпота. – Вы хоть понимаете, что они вас боятся? Не уважают – боятся! Это разные вещи, Леонид Андреевич!

– Боятся – значит, готовятся, – отрезал он.

– Боятся – значит, трясутся и забывают даже то, что знали! – ткнула пальцем в его сторону, чуть не задев вазочку с цветком. – У Маши, моей отличницы, перед вашим экзаменом давление подскочило до ста семидесяти! Она скорую вызывала! Это ваш педагогический успех?!

Леонид замолчал. Его брови нахмурились, а пальцы забарабанили по столу.

– Я не знал, – произнёс он наконец, в голосе исчезла вся ехидца.

– Конечно, не знали! Потому что вы видите перед собой уравнения, а не людей! – я уже не могла остановиться. Вся обида за студентов, все мои собственные переживания хлынули наружу. – Вы блестящий математик, но вы даже не попытались понять, что им нужно чуть больше времени, чуть больше объяснений, чуть больше… человечности, чёрт возьми!

В кондитерской на секунду повисла тишина. Посетительница за соседним столиком покосилась на нас и поспешно уткнулась в телефон.

Леонид смотрел на меня, и я видела, как что-то в его лице меняется. Удивление. Растерянность.

– Вы закончили? – спросил он тихо.

– Нет! – вскинула подбородок, чувствуя, как горят щёки, а сердце колотится где-то в горле. – Я ещё даже не начинала! Вы умный, красивый, талантливый – и при этом ведёте себя как… как…

– Как кто? – он чуть подался вперёд, в глазах снова заплясали искорки, но уже не ехидные, а какие-то… заинтересованные?

– Как диктатор с логарифмической линейкой! – выпалила я. – Вот вы кто!

Повисла пауза. Леонид моргнул, а потом вдруг расхохотался. Он смеялся, сняв очки и вытирая выступившие слёзы, а я сидела красная как рак и пыталась понять, что сейчас произошло.

– Ольга Викторовна, – он наконец отсмеялся и водрузил очки обратно на нос, – вы первая женщина, которая назвала меня диктатором. И при этом – красивым.

– Я… – запнулась, осознав, что действительно ляпнула. – Это была фигура речи! Не обольщайтесь!

– Поздно, – он улыбнулся. – Я уже обольстился.

– Вот и зря, – буркнула я, утыкаясь в остатки эклера.

Несколько минут мы ели молча. Кофе остыл. За окном вечер красил небо в персиковые тона, и воробьи наконец помирились, рассевшись по веткам. Я чувствовала, как адреналин постепенно отпускает, уступая место усталости и какому-то странному облегчению. Я высказалась. И мир не рухнул.