Глава 14

– Ну ба… – сразу тяну я, когда открываю дверь квартиры.

В воздухе витает небывалый до этого дня запах еды.

Я бросаю сумку на тумбочку и смотрю в сторону кухни, у плиты хозяйничает бабушка. Только не это.

– Полина, садись за стол, все готово. Тебе супчик или сразу второе, я котлеты твои любимые пожарила.

Я тихо постанываю. Валенки летят в сторону в протесте.

Вот только я сажусь на диету, как меня все старательно пытаются накормить. Бабушки вообще в этом асы. И попробуй тут поспорь.

– Полина? – вытирая руки о фартук, поворачивается ко мне бабушка. – Не замерзла?

– Не, нормально, – избавляюсь от болонек, и скольжу в одних колготках по линолеуму по направлению к фильтру с водой. – Есть не буду. Мне бы водички…

Бабушка столбенеет, хватаясь за платок, из под которого виднеются седые виски.

– В смысле не будешь, а кто же будет? Я наготовила вон, в магазин сходила… А то у тебя в холодильнике мышь повесилась.

Я глотаю воду и категорично мотаю головой, не подамся, и все тут.

Божий одуванчик охает в свойственной ей манере, расстроенно снимает фартук и садится с тяжестью, которое легла ей на сердце от заявлений упрямой внучки.

– Знаешь, как у нас в деревне говорят? Ешь вода, пей вода – срать не будешь никогда! Одни кожа до кости, Полина, помереть с голоду удумала?

Для бабушки я всегда худая, уж не знаю, какие там очки выдают после шестидесяти пяти.

– Не выдумывай, ба, – ставлю пустой стакан и думаю налить себе стакан, но останавливаюсь. Боюсь, кто-то не переживет. – Свитер колется…

Оттягиваю от шеи воротник, почесывая шею.

– Любовь не колется, а греет, – начинает ворчать она, а я закатываю глаза. – А ну-ка снимай. Говорила застирать надо было сначала, ничего бы не кололось.

Я снимаю кофту и остаюсь в одном лифчике. Все формы на виду. С укоризной смотрю на бабушку, а она на меня.

– Ну и в кого я такая уродилась, а? – шмыгаю носом.

Уродилась от слова «урод», или я ошибаюсь?

– Ты вон какая худенькая, а я… Какие мне котлеты? – я расстроенно машу рукой и плюхаюсь на стул. Горблюсь и живот превращается в гармошку.

– Я то высохла уже, а ты сочная, настоящая невеста на выданье.

Попытка успокоить меня наоборот лишь заводит.

– Кто невеста? Я невеста? – вытираю влажные ресницы. – Ба, меня Костик бросил из-за того, что я жирная! Что ты на это скажешь?

– И слава богу! Избавил Господи от Кощея блудливого, вон новый жених-то получше будет, чего страдать-то?

– Какой новый жених? – поднимаю на нее удивленные глаза.

– Который тебя на машине привез, я в окошко видела. Влюбилась, и теперь не ешь ничего, бабка знает, тоже молодая была!

– О, ба-бу-ш-ка, – вымученно тяну я, – Это не жених, а мой босс.

– Хто? – притворяется глухонемой она.

– Начальник.

– А я что говорю, этот вон НАЧАЛЬНИК, а тот все в спортзале торчал перед зеркалом.

– Так, всё, – поднимаю ладони вверх, пытаясь сохранить самообладание. – Поем вечером суп, а котлеты с собой забери, все равно не буду, испортятся.

Я временно выключаю фоновый звук и пропускаю мимо ушей все знакомые причитания про блокаду Ленинграда, про голод и крыс, как крошки со стола собирали, в очереди с талонами стояли и прочий исторический ужас.

Что ни говори, а бабушки любят пугать и сгущать краски, потому что видели другую жизнь, не такую сладкую и доступную. Это я с детства усвоила. Родителей у меня нет, а воспитывалась я с бабушкой. Она научила меня всему что могла сама, а могла она многое руками – вязать, печь пироги, драить деревянный пол, печь топить, стирать, доить корову и другим прелестям деревенской жизни. За все спасибо, не пропаду.

Это я потом в город переехала учится, а после и работать. Тут снег чистить не надо, все удобства дома, по выходным до обеда провалятся можно, а не по хозяйству хлопотать, и еду купить какую хочешь, деньги главное б были, пешком по километрам тоже не походишь, а для чего? Транспорт ездит, да и воздух не тот, чтобы им наслаждаться дышать. А еще время-деньги. В городе спешка, суета, быстра еда, как тут сидеть, неспешно вязать для души? Про прыгать в снег после парилки я вообще молчу, освежился в душе и хорош, теплолюбивая я стала и нежная слишком, мягкотелая.

– Спасибо, ба, – целую бабушку в щеку, когда настала пора прощаться. Ей курей кормить надо, некогда гостить. – Я приеду на следующих выходных. Постараюсь.

– Давай с женихом своим приезжай, чего стесняться? Баню истопим, я шанег напеку, там и познакомимся, – хитро хохочет бабушка.

– Ну ба…

– Без ну, всё, меня Мирошка уже ждет, машина зря пыхтит, – хлопочет она и встает с дивана. – Посидели перед дорожкой и хватит. Как приеду отзвонюсь.

– Я помогу, – беру с полу её сумку. – Провожу.

– Да сиди ты… Дохлая совсем, ешь иди давай, не изводи бабушку.

– Хотя бы понятно, в кого я такая упрямая, – вздыхаю я и заключаю бабулю в объятия. – Люблю тебя. Береги себя.

Её знакомые духи ударяют в нос. Приятные, не приторные. Она у меня та еще модница и вообще мировая, мне до нее еще да-ле-ко, не дотянуться. И неважно, что её макушка едва достает до моего подбородка, у нее душа широченная, необъятная, и в ней любовь, мир и доброта, которые не знают границ.