Глава 15

Вечером я достаю фотоальбомы, которые пылились в последней неразобранной после переезда коробке. Стоило мне сесть, скрестив ноги, на пол и, затаив дыхание, открыть первую страницу, как ностальгия мурашками забирается под кожу.

Запрещенное действие. Вот зачем их открыла?

Глаза, в которых начинает щипать, рассматривают одну фотографию за другой. На них запечатлено мое прошлое, где я выгляжу довольно счастливой рядом с Костей. Тут обнимаемся, а здесь корчимся на камеру, вот целуемся, а этот снимок напоминает, как катались на сумасшедших горках-аттракционах. Визжала так, чуть не описалась, ну это и по перекошенному лицу видно.

Я грустно шмыгаю носом. Кажется, как будто все это было вчера.

На фотках я еще стройная и не боюсь носить короткие облегающие платья. Вкус, конечно, у меня отстой, неужели, это модно было носить три года назад?

Я листаю страницу за страницей, как мазохистка, прекрасно понимания, что ничего этого не вернуть. И человек, у которого веселой обезьянкой вишу на шее, по итогу бросил меня. Правильно было бы выкинуть альбом, разорвать и сжечь фотки, не оглядываться на прошлое и не таить обид, надежд и прочей бессмыслицы. Но я не могу. Как будто это часть меня, которой не могу лишиться по собственной воле.

Чем ближе я приближаюсь к концу фотоальбома, тем заметнее внешние изменения, которые происходили со мной. Вместо платье уже мелькают джинсы с бесформенными кофтами. В последний год совместной жизни с Костей я мало фоткалась, не любила это дело, ведь камера увеличивала те недостатки, которые в жизни казались пустяком. Но этот пустяк рос, как снежный ком.

Что пошло не так? Почему я начала набирать вес?

Что же я так тщательно заедала… Ответ сильно стучит по лбу, и ресницы становятся влажными.

Моя рука, содрогаясь, касается живота. Я всё помню.

– Он не хотел этого ребенка, потому что не любил меня, – тихо слетает с дрожащих губ. В груди начинает неприятно вибрировать. – Он ни капельки не любил меня. А я ведь ему верила… Дура! Какая же дура! Идиотка!

Правда, причиняющая боль. Правда, за которую стыдно. Так совестно, что хочется сквозь землю провалится.

Я забеременела от Кости совсем невовремя, это он так сказал. А я слишком была влюблена и привязана, чтобы терять его.

– У нас будут дети, но чуть позже. Для ребенка нужны условия, встанем на ноги, поженимся, купим дом, а там и о ребенке можно думать, – такие слова он вливал в мои доверчивые уши.

До чего же глупая девочка!

Я сделала аборт. Свозь слезы. Ради нашего счастливого будущего. И начала принимать гормональные, чтобы больше не было осечек.

Глотала таблетки также регулярно и по расписанию, как заедала стресс всякой всячиной. А потом это вошло в привычку. Организм быстро привыкает и подсаживается на сладкую, копченую, соленую дозу. Да и гормоны тоже сделали свое дело, ударили по весу. И я поплыла…

Угу, приплыла. Костя бросил. Я – с мешком, полным комплексов. С грехом, который камнем давит на сердце. Сейчас сижу на полу в съемной однушке и реву среди раскрытых альбомов. Злясь на себя, я остервенело запинываю их под кровать, чтобы не видеть. Все ложь, каждый снимок, каждая улыбка и поцелуй. Жаль, что я слишком поздно поняла это.

Страдать – это последнее, что я планировала делать сегодня вечером. Когда слезы подсохли, и эмоции подутихли, внутри стало как-то пусто и грустно.

Чем бы заполнить пустоту и подсластить горечь в горле?

Совсем (не)кстати мой взгляд падает на шоколадку, подаренную Смоловым.

«Это для хорошего настроения и улыбки» – звучат в памяти его слова.

Уголки губ чуть приподнимаются, и я тянусь к красочной обертке.

– Стоп, – в сантиметре от плитки останавливаю руку я. – Нет, Полина, нельзя.

Я увожу взгляд в пол и сглатываю слюну. Уже почувствовала шоколадный вкус во рту. Опасно.

Закидываю сладкий раздражитель в холодильник от греха подальше.

– А вдруг это действительно самый вкусный шоколад в мире? – задумываюсь я и прикусываю губу. – Так хочется попробовать… Нет, нельзя.

Я ложусь на кровать и закрываю глаза. Заставляю себя подумать о чем-либо, кроме запретного плода томящегося в фольге. А в голову, как назло, ничего не лезет.

– Одну дольку, – открываю глаза и иду к холодильнику. – Всего лишь одну дольку. Для настроения.

Я быстро распечатываю обертку и в нетерпении открываю рот. Вот съем и полегчает.

Секунду еще медлю, а потом зажмурившись, отламываю зубами кусочек.

– Боже, как вкусно, – шоколад растворяется во рту, вызывая феерию вкуса. Прямо дрожу. Кусаю ещё и ещё. Одной полосочки уже нет.

Осознание сделанного и съеденного шлепает по совести похлеще ремня.

Я замираю и смотрю на настенные часы. Время десять. Я лопаю шоколад за обе щеки.

– О, н-е-е-ет! – вою я, открещиваясь от злосчастной плитки, которая совратила мое голодное расстроенное существо. – Зачем, зачем, зачем? Господи, никакой силы воли! Как ты могла, а? Ах, слабовольная…

Я кидаюсь на кровать и зарываюсь лицом в подушку. Корю себя и хнычу, почто я такая-сякая, никакая.

– Это все Смолов! Злодей, – нахожу виноватого и ворчу, дую губы. – Провокатор. Специально подсунул, и добреньким прикинулся… Добился своего!

Я поджимаю под себя ноги и утыкаюсь носом в колени. Никому верить нельзя. Выживай, как хочешь. Честное слово, не Полина, а Белоснежка-безотказная. Сколько тебе бабушка сказок читала про злодеев? Нет, все туда же. Двадцать шесть лет – ума нет.

Самое главное разочарование из всего этого, что шоколадку то я съела, а вот легче, увы, не стало.