Глава 40. Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью
Три недели спустя
– Выше! Выше поднимайся, я сказал! – орал декан Алоиди, принимавший сегодня промежуточный зачет по физической подготовке.
Я вцепилась в канат, обняла его ногами, как удав Каа обнимал своего друга Маугли, и попыталась подтянуться. Получилось один раз. Потом ещё один. На третьем я замерла, повиснув на высоте трёх метров над полом, уверенная, что вверх меня не поднимет никакая сила.
– Верфёльд! – заорал снизу декан Алоиди. – Ты не груша на яблоне, нечего раскисать! Давай выше!
– Не могу! – пискнула я, чувствуя, как канат больно впивается в натёртые ладони.
– Можешь! Твои возможности выше твоего страха. Перехватывайся и ползи!
Я стиснула зубы, перехватила канат повыше, подтянулась сантиметров на… один, и снова замерла. Руки онемели, ноги начали дрожать.
– Первая Верфёльд, вперёд! Ползком! – подбодрил Алоиди. – По одному перехвату!
И я поползла. Как гусеница, очень медленная, очень несчастная гусеница. Кажется, сквозь зубы я рычала и страшно ругалась: проклинала и декана, и Катарину, и день, когда очутилась в академии. Но Алоиди молодец – не орал больше, только смотрел и подбадривал. Надеюсь, он не списывал меня мысленно в неликвид?
Когда моя рука коснулась ярко-красного диска под потолком, контрольной точки, означающей, что снаряд пройден, я даже не поверила – неужели я сделала это? За три недели ежедневных занятий по физподготовке я еле до середины каната доползала. А сегодня смогла… Количество перешло в качество?
– Спускайся, Верфёльд! Или решила навсегда остаться украшением потолка? – донесся голос декана, и я поехала вниз, чувствуя, как горят стёртые ладони.
– Молодец, Катарина, зачёт, – объявил Алоиди, когда мои дрожащие ноги коснулись пола.
Я рухнула на скамейку рядом с Дейлом, который смотрел на меня с таким сочувствием, будто я только что вернулась с фронта.
– Жива?
– Почти, – прохрипела я, откидываясь на спинку.
Эти три недели пролетели как один долгий, изматывающий, но удивительно насыщенный день. Я наконец-то освоилась в академии, перестала нервничать при каждом шаге, ожидая разоблачения. Даже начала получать удовольствие от того, что меня окружало.
Малыш стал моим верным другом, почти как Мусака. Мы летали каждый день, и я уже не боялась высоты. Ветер свистел в ушах, академия внизу казалась игрушечной, а я чувствовала себя не просто наездницей, а единым целым с этим огромным, умным зверем. Алоиди, почти всегда наблюдавший за мной с трибуны, иногда кивал одобрительно, иногда делал замечания, иногда даже без сарказма.
С Аэлитой мы подружились окончательно. Её соседка Лина оказалась тихой и уютной девушкой с даром заваривать чай так, что после него хотелось жить и верить в лучшее. Мы собирались у них в комнате почти каждый вечер: я приносила пирожки от Маврикия, они – травяные сборы и свежие сплетни.
Лина называла меня «Пышка», но без насмешки, а как-то по-домашнему, и я даже полюбила это прозвище. Мусака от этой дружбы был в полном восторге: девчонки его тискали, кормили сливками и называли «самым мудрым парнем в академии». Кот, конечно, делал вид, что ему это безразлично, но по вечерам сам просился к ним в гости.
С Диарой дела обстояли куда хуже. После того случая на полигоне она затаила обиду и теперь изводила меня мелкими пакостями. То мой учебник «случайно» упадёт со стола с её помощью, то на лестнице подставят ножку она или её подружки с факультета невест, то в столовой перед носом пройдёт, толкнёт и сделает вид, что не заметила. Мусака каждый раз порывался отомстить ей, но я не позволяла – мелочность нам не свойственна.
Злоба Диары подогревалась ещё тем, что вся группа начала называть нас «Первая Верфёльд» и «Вторая Верфёльд». Первой была я, наверное, потому что старше по возрасту, и потому что Алоиди в шутку окрестил меня так на одной из тренировок.
Диара же от этого бесилась. Её идеальное лицо искажалось гримасой, когда кто-нибудь из парней, слегка поостывших к красоте «сестрички», говорил: «Вторая Верфёльд, передай мяч». Я старалась не злорадствовать, но иногда всё же позволяла себе улыбнуться. В такие моменты Мусака тревожно шептал: «Катя, не смейся, она же ядом плюнет».
– Я не смеюсь, – отвечала я, – просто радуюсь жизни.
С де Вейром мы почти не пересекались, только изредка встречались в коридорах общежития. Он кивал, я буркала «привет», и мы расходились, будто два корабля в ночи.
Но однажды Себастьян остановил меня и спросил, как там Малыш. Я рассказала, он выслушал, кивнул и ушёл. С тех пор я всегда старалась свернуть, если издалека замечала его высокую фигуру – проблемы с Мадленой мне по-прежнему были не нужны – красотка злобно зыркала на всех, кто приближался к её принцу.
Ещё я не хотела выглядеть глупой или влюблённой, как десятки поклонниц, гоняющихся за Себастьяном по всей академии. Или ещё чего-то не хотела, о чём лучше не думать перед сном. Не знаю.
Всё шло хорошо. Почти – физподготовка оставалась моим слабым местом.
Канат я сегодня одолела, но остальные нормативы – бег на выносливость и скорость, подтягивания, отжимания – сдавала с таким скрипом, что Алоиди называл это не иначе как «сдача на сочувствии».
А через месяц меня ждал второй промежуточный зачёт, гораздо более суровый и жёсткий. И если я не уложусь в нормативы, меня могут отчислить. Исключить, вышвырнуть из академии! Но отправить меня назад, в мой мир, где нет ни драконов, ни Малыша, ни академии, будет некому.
Одна мысль об этом заставляла меня сжимать кулаки и клясться себе, что я не сдамся. Просто надо что-то придумать со сдачей нормативов.
Но оказалось, за меня уже всё придумали…
– Верфёльд, – Алоиди подошёл ко мне, когда я уже собралась в раздевалку. – Погоди.
Я остановилась, чувствуя, как внутри зашевелилось нехорошее предчувствие.
– С сегодняшнего дня у тебя будет куратор по физподготовке, – объявил декан, скрещивая руки на груди. – Будет заниматься с тобой индивидуально, четыре раза в неделю.
– Кто? – спросила я, хотя уже догадывалась.
– Угадай, – усмехнулся Алоиди и взглянул в сторону выхода из спортзала.
Там, как всегда расслабленно прислонясь к стене, стоял Себастьян де Вейр с лицом человека, которому поручили что-то малоприятное.
Заметив, что я на него смотрю, отлепился от стены и подошёл.
– Привет, Верфёльд. Начинаем завтра в шесть утра. Не опаздывай.
Я открыла рот, чтобы сказать декану, что не согласна. Но Алоиди уже уходил, а Себастьян стоял и ждал моего ответа.
– Это шутка? – выдавила я.
– Я похож на того, кто любит шутить? Завтра кросс и отжимания, настраивайся, – парировал он. Развернулся и тоже ушёл, даже не дав мне возразить.
Я осталась стоять посреди пустого коридора и думать о предстоящем завтра забеге. И отжиманиях… Мусака, прижавшийся к моим ногам, ехидно протянул:
– Катя, у тебя есть шанс пройти олимпийскую подготовку – этот парень сделает из тебя чемпионку. Ты рада?
– Угу. Видишь, вприсядку пошла от счастья.
Эту ночь я крутилась в постели, словно мелкая рыбешка на раскаленной сковородке.
Мусака, который блаженно дремал на моей подушке, сначала терпел мои метания, потом недовольно фыркнул и перебрался на стул. Наконец и вовсе ушел на подоконник, бросив на прощание: «Катя, ты не центрифуга, чтобы так крутиться. Дай поспать».
Я бы и сама хотела уснуть, но что-то мешало. Какое-то дурацкое, липкое беспокойство, которое я никак не могла объяснить самой себе.
Ведь ничего особенного, обычная тренировка. Ну с Себастьяном де Вейром. Ну с принцем, который красив настолько, что при взгляде на него подкашиваются колени даже у статуй. Но я ведь не из-за этого переживаю. Конечно нет! Я волнуюсь из-за предстоящего зачёта по физподготовке, из-за того, что через месяц меня могут отчислить, если я не вытяну нормативы.
Вот истинная причина. А вовсе не то, что через несколько часов он будет смотреть, как я краснею, задыхаюсь и, скорее всего, с позором провалю и кросс, и отжимания.
«Катя, ты просто трусиха, — сказала я себе, когда часы на тумбочке показали половину третьего. — Тебе страшно не опозориться самой по себе, а выглядеть в глазах этого красавца жалкой и неуклюжей. А это, между прочим, уже тревожный звоночек».
Я зарылась лицом в подушку и мысленно приказала себе немедленно уснуть. Потом еще раз приказала и кое-как задремала
Утром ожидаемо проснулась разбитой, хмурой и злой на весь белый свет. Достала из шкафа форму и с тоской ее осмотрела. Спортивная одежда, которую выдали в академии, была уныло-серой и сидела на мне мешком. К тому же, мне приходилось надевать очень тугой аналог спортивного бюстье, чтобы на тренировках грудь не мешала.
В общем, в этом убожестве моя фигура выглядела картофелиной - никаких изящных облегающих линий, никакого подчеркивания талии и бедер, как у полётного костюма. Может я поэтому люблю летные тренировки, и ненавижу бег с прыжками? Из-за одежды, а не из-за того, что мне трудно и ничего не получается? Ведь для полетов тоже требуется немало физических усилий. Одно седло весом двенадцать килограммов на спину Малышу затащить – уже подвиг для меня! Но летать мне нравится, а вот отжиматься и проходить полосу препятствий – нет.
Ту я некстати вспомнила, в каком костюмчике появлялась на тренировках Диара. У «сестрички» он был небесно-голубым с розовым отливом. Наверное, магический, потому что на ней он сидел так, что все парни на физкультуре дружно забывали, зачем они здесь собрались. Даже её грудь в этой форме обретала дополнительные объёмы, словно по мановению волшебной палочки. Хотя мы-то знаем, какой там неликвид…
Я невольно покосилась на свой бюст – даже утянутый почти вдвое он был очень заметен. Но парни, конечно, глазели на Диару. Особенно запомнился тот день, когда Алоиди пришел на нашу тренировку с Себастьяном. Я краем глаза заметила, как де Вейр внимательно посмотрел на Диару. Что было в его взгляде, не разобрала, но осадочек остался неприятный – уж очень долго он смотрел в ее сторону.
Хотя какое мне, в конце концов, дело до его взглядов?
Рассердившись на себя за эти мысли, я понеслась рысью, надеясь вытрясти из головы всю эту ерунду. На стадион я влетела запыхавшаяся, уверенная, что прибежала первой и успею хотя бы немного размяться в одиночестве. Но не тут-то было, Себастьян уже стоял у входа.
Чёрная облегающая рубашка сидела на нём как вторая кожа, а собранные в хвост волосы были чуть влажными — видимо, пришел сразу после утреннего душа.
Когда я влетела в ворота, он повернул ко мне голову и начал рассматривать. Очень внимательно, пристально и с головы до ног. Еще вдруг почудился в этом взгляде мужской интерес... Щёки мгновенно залило краской, но я тут же велела себе успокоиться - наверняка де Вейр пытается оценить мои физические возможности.
— Ты опоздала на три секунды, Верфёльд, — сказал он, подходя и даже не поздоровавшись.
— Не опоздала, а разминалась по дороге, де Вейр, — выпалила я, стараясь не смотреть ему в глаза. Мысленно обозвала его занудой и это помогло мне слегка успокоиться.
— Понятно, — усмехнулся он и кивнул на дорожку. — Тогда начинаем. Для разминки восемь кругов по стадиону. Не останавливайся, даже если покажется, что ты умираешь.
— А если действительно умру? — спросила я, пытаясь придать голосу насмешливости, хотя ничего веселого в этом не было – восемь кругов я точно не осилю. На занятиях мы бегали по пять, и я их еле-еле вывозила, всегда приползая к финишу последней, отстав от остальных на пару кругов. Даже Диара, тоже не блиставшая спортивными успехами, бегала намного лучше меня.
— Тогда в твоём некрологе я напишу: «Скончалась от недостатка воли», — парировал де Вейр резко и скомандовал: — Вперед!
Он побежал первым, я следом. Первые три круга ещё как-то держалась с ним рядом, но к концу четвертого ноги стали тяжелыми, будто к ним привязали по свинцовой гире, а воздух в легких внезапно кончился. На шестом я перестала соображать, где нахожусь, кто я и зачем вообще согласилась на это безумие. Попыталась перейти на шаг, согнулась пополам.
- Все, пиши некролог! - просипела, жадно хватая ртом воздух.
Себастьян затормозил. Несколько секунд изучал мое красное, залитое по́том лицо и неожиданно взял меня за руку.
- Рано еще, Верфёльд, - переплел наши пальцы и потянул за собой.