Глава 16. Шторм

Два дня я не выхожу из каюты. Жанна приносит еду, воду и сплетни, разумеется. Я говорю «спасибо» за еду и отмахиваюсь от сплетен. Она вздыхает, но не спорит.

— Давай выйдем? Море сегодня просто волшебное! Вера, последние дни круиза, а ты в каюте киснешь! Из-за какого-то вонючего козла. Так нельзя!

— Как видишь, можно. У меня же получается...

Неожиданно в дверь стучат. Коротко, три удара.

— Вера. Соколова, открой. Поговорить надо!

Дронов! Это он.

Я лежу без движения, стук повторяется.

Жанна смотрит на меня вопросительно, я отрицательно мотаю головой. Тогда она подходит к двери и громко произносит.

— Веры здесь нет.

— Глупости, я знаю, что она там.

— Для вас её всё равно, что нет. Таких гостей, как вы, Вера не принимает!

— Мне нужно с ней поговорить.

— А ей не нужно. Она вас не хочет видеть.

— Жанна, пропусти. Открой дверь!

Она распахивает дверь рывком.

— Марк Сергеевич, вы, конечно, тот ещё красавчик и любимчик женщин. Лицо, тело, состояние, харизма и всё такое. Но… простите. Какой же вы всё-таки козёл.

БАЦ!

Жанна резко захлопывает дверь перед его носом.

***

Вторые сутки я тоже лежу и не выхожу из каюты, переживаю заново каждый миг, когда пересекалась с ним. Наши разговоры! То, как он помог мне при панической атаке, каким глубоким мне показался.

Наш танец и жаркий поцелуй, а потом этот смех...

Как плевок в лицо!

Мне больно и тоскливо... Я не видела гадкого босса двое суток и начинаю скучать.

Это противоестественно и нелогично, но сердце не признаёт логику, оно живёт чувствами.

Ночью начинается шторм.

Лайнер покачивает. За окном темно, небо сливается с водой, дождь хлещет по стеклу. Волны бьют в борт с таким звуком, будто огромный и злой кит подбрасывает кораблик, как мяч.

Я не сплю. Лежу, смотрю в потолок. Внутри всё ходуном ходит — не от моря, от того, что я не выдержу и выйду. Или выдержу и останусь здесь навсегда.

Жанны нет, она со своим барменом... Они как два слипшихся пельмешка, как она с ним расстанется, я просто не представляю!

Одеваюсь потеплее.

Накидываю ветровку, выскальзываю в коридор. На лайнере тихо, все попрятались по каютам. Иду на застеклённую галерею, чтобы посмотреть на тёмное торжество стихии.

Здесь несколько таких же желающих, как и я, готовых насладиться величием природы и ничтожеством человека перед ней.

Лайнер казался огромным, плавучим городом.

Но перед лицом штормом он — словно хлипкий листок, гонимый по волнам, а мы — песчинки... Просто песчинки.

Несколько минут я стою, захваченная происходящим, а потом...

Слышу шаги.

Это босс.

Он подходит и останавливается рядом со мной, справа.

Руки в карманах худи. Он тоже, как и я, смотрит на волны.

Я мельком бросаю на него взгляд. Мне кажется или он похудел за эти три дня. Тот же богатырский рост, широкие плечи... Но лицо острее, чем было.

— Соколова, — говорит, не оборачиваясь.

— Откуда ты знаешь, что это я? Я в ветровке с капюшоном. Это могу быть не я!

— Это ты. Я не узнал, почувствовал.

— Или следил.

— Следил, — признаётся. — Устал ждать, пока ты выйдешь, а Жанна охраняла тебя как питбуль.

Он поворачивается. Серые глаза в темноте смотрятся почти чёрными. Под глазами залегли серые тени.

Мы стоим рядом и молча смотрим на то, как штормовые волны разбиваются о корпус. Лайнер наклоняется, вскрикнув, я хватаюсь за поручень. Дронов обхватывает меня за талию, фиксируя на месте.

— Вера, я был неправ. Когда посмеялся над тобой. Я отвык решать вопросы именно так, я слишком привык оперировать цифрами и фактами, а чувства... Жизнь научила меня одному: поддавшись эмоциям и чувствам, ты остаёшься в проигрыше, всегда. Извини за этот смех. Ты... Ты смотришь на жизнь иначе, и это цепляет, — его голос меняется, когда он признаётся отрывисто. — Ты.... Ты цепляешь меня.

— Не думаю. Потому что я помню слова, которые ты мне сказал пять лет назад. Слово в слово помню! Ты сказал, что я лучше другой претендентки только тем, что толстая. Ты сказал... «Я тебя взял, потому что ты безопасная. Такую как ты, в постель не захочется. И в отделе не нагибайся, чтобы никого не провоцировать»

Сказав это, я смотрю прямо перед собой, внутри заледенело, тело сотрясает мелкая дрожь.

— Это было на собеседовании, — продолжаю. — Я пришла в единственном приличном костюме, с папкой резюме, волновалась, готовилась. А ты сказал «принята», потому что я толстая. Не потому, что умная и способная не потому, что подхожу...

— Вера…

— Дай закончить. — выдыхаю. — Я вышла из кабинета с двумя мыслями. Первая — просто не соглашусь на эту должность! Вторая — докажу, что ты ошибаешься! я осталась и доказываю пять лет, стала лучшим аналитиком. Но я уже не знаю, что и кому я доказываю. Я не понимаю... Нет, вернее, просто только сейчас я понимаю, что это не имеет никакого значения, что ты никогда не признаешь меня достойной.

— Ты ошибаешься, — говорит он хрипло. — Я тогда наговорил. Жёстко. Да. Но не для того, чтобы тебя оскорбить. Я запретил себе всё. Эмоции, близость, доверие. И когда ты пришла на собеседование… я вдруг ощутил что-то внутри. Живое. Ты меня цепляла, и я разозлился. Не на тебя, на себя. Едва выбрался из ямы — и снова туда же? Нет! Я сказал те слова, словно провёл черту для себя. Границу, за которую переступать нельзя!

Ого! Я не ожидала услышать такое.

— Но ты провёл черту, при этом унизив меня.

— Да.

— За пять лет ты ни разу не извинился.

— Не умею.

— Учись.

Он поворачивается ко мне. В темноте его лицо состоит сплошь из одних теней. Только глаза блестят.

— Мне жаль, — говорит. — Что я тебя обидел теми словами. Я запретил себе чувствовать, чтобы снова не быть преданным и не разочаровываться в людях. Пять лет мне удавалось обманывать себя, что это работает. Но ты… всегда была рядом. И я каждый день видел тебя за стеклом, и каждый день напоминал себе — нельзя.

Моё сердце замерло от таких слов.

— А сейчас? — спрашиваю я.

— Не знаю...— Дронов проводит рукой по лицу. — Ты застигла меня врасплох.

— Кто? Я?!

— Да, я не думал, что встречу тебя здесь, что всё обернётся так... Запрет больше не работает. Может быть, во всём виновато это море или этот воздух, или ты... Красивая, расслабленная, смеющаяся. Я видел тебя такой... редко, почти никогда не видел! И как будто нарочно оказывался рядом. Когда мы ночевали на одной кровати, я всю ночь не спал. Я хотел переступить черту и боролся с этим желанием, проклиная всё на свете. Думал, за что мне это? Зачем ты пришла именно ко мне?

— Я тоже недовольна тем, что вы испортили мне отпуск, босс.

— Ты невыносима, Соколова.

— Взаимно, Дронов.

Мы стоим. Волны бьют в стёкла. Ветер воет... Природа безумствует, но, странно, что на душе становится спокойно.

— Я рассмеялся. Потому что смех иногда — самое лучшее оружие против страха.

— Не думала, что вы чего-то боитесь!

— Шутишь? Ты предложила мне сделать ставку на эмоции и чувства, причём даже не на свои, а на чужие. Это область, не поддающаяся контролю. Что, если снова — провал. Я падал и вставал трижды, но где гарантия, что я не развалюсь на части в четвёртый раз?

— Гарантий нет, Марк Сергеевич.

— Вот именно, нет гарантий! Но я задумался. Если важны лишь деньги и лишь то, что можно посчитать, проконтролировать, то чем я лучше Белякова? Ему плевать на чувства, плевать на людей. Я презираю в нём ровно всё то, что сам собирался поставить во главе. И это... одно из самых непростых решений в моей жизни.

— Что вы решили?

— Узнаешь. А ещё... Помнишь... Эти слова. Дурацкие. Ещё с фуникулёра.

— О том, что это не считается?

— Да. Это всё ещё действует? Я очень хочу, чтобы это перестало работать!

— Но зачем?

— Затем, что я снова хочу тебя поцеловать и не хочу, чтобы это не считалось. Я не хочу, что этот поцелуй стал таким, о котором хочется забыть как можно скорее.

Он смотрит на меня и наклоняется.

Не медленно, как в прошлый раз.

Сейчас Дронов действует быстро и резко, словно боится, что я передумаю, и не желая предоставить мне такую возможность.

Морской воздух — солёный и холодный, но губы горячие и требовательные.

Я закрываю глаза... непроизвольно. Это выходит само собой, против моего желания.

Дронов притягивает меня ближе, его пальцы запутались в моих волосах, губы жадно и алчно исследуют мои.

Жаркий, отчаянный поцелуй на фоне ревущего шторма длится пять секунд.

Или пять минут.

Может быть, он длится час или целую вечность...

Я не знаю, я просто растворяюсь в нём, позволяя себе целовать Дронова в ответ.

Губы к губам, язык ласкается об язык, выдохи рвутся из груди и растворяются у него во рту... Когда мы отрываемся друг от друга, его сердце колотится так же безумно, как моё собственное.

— Не считается, — говорю я.

— Почему?

— Потому что шторм. На вас снова нахлынули эмоции. Вы им поддались, а потом начнёте жалеть.

— А когда будет считаться?

— Когда вы сделаете выбор с широко открытыми глазами, — говорю я и оставляю его одного дальше смотреть на шторм.