Глава 5

Остаток ужина я не помнила. Какие-то обрывки: Громов рассказывал анекдот, от которого его жена морщилась. Я ковыряла десерт — шоколадный фондан, который должен был быть божественным, но на вкус напоминал картон. Пальцы Германа больше не касались моей руки, но каждый раз, когда он подносил бокал к губам, я видела его рот. Тот самый рот, который пять минут назад вытворял с моей шеей нечто невообразимое.

Когда мы наконец сели в машину, я выдохнула так, будто не дышала весь вечер. Чёрный «Майбах» мягко тронулся, увозя нас в ночную Москву. Огни фонарей размазывались по стеклу жёлтыми полосами. В салоне пахло дорогой кожей и его парфюмом. Мы сидели на заднем сиденье, и между нами было расстояние в полметра, которое казалось пропастью.

— Всё прошло отлично, — нарушил молчание Герман. — Вы были убедительны.

— Я была на грани обморока.

— На грани обморока вы были в алькове. За столом вы держались прекрасно.

Я повернулась к нему. В полумраке салона его лицо выглядело резче, хищнее. Глаза блестели, как у волка перед прыжком.

— Зачем вы это сделали? — спросила я.

— Что именно?

— Поцеловали меня. В алькове. Это не было нужно для легенды. Нас никто не видел.

— А вы хотели, чтобы кто-то увидел? — он чуть приподнял бровь.

— Я хочу понять правила игры!

— Правила изменились, Дина. — Он повернулся ко мне всем корпусом. Водитель был отгорожен тонированной перегородкой, мы были одни. Абсолютно одни, если не считать шофёра, который ничего не слышал. — Когда я увидел вас в этом платье, я понял, что не хочу играть по правилам.

— О чём вы?

— О том, что я хочу тебя. — Он произнёс это просто, буднично, как констатировал факт. — Это не входило в мои планы. Но когда ты прижалась ко мне в том алькове и застонала, я понял, что трындец.

Я вздрогнула. Не от мата — от тона. Он звучал так, будто действительно был в отчаянии от собственного желания.

— Вы... то есть ты, — запнулась я, — ты не хочешь ко мне. Ты хочешь к образу. К платью. К тому, что ты сам придумал.

— Ты правда так думаешь?

— Я знаю мужчин вроде тебя. Им нравится завоёвывать. Им нравится власть. Ты смотришь на меня и видишь вызов. Пышку, которая не верит, что может быть желанной. Ты хочешь доказать, что можешь заставить меня хотеть тебя.

Герман замолчал. Машина мягко притормозила на светофоре. Красный свет залил салон, делая его лицо демоническим.

— Возможно, в этом есть доля правды, — сказал он наконец. — Но только доля. Остальное... — он протянул руку и коснулся моего колена. Сквозь шёлк платья я почувствовала жар его пальцев. — Остальное — это то, что я не могу перестать о тебе думать с того грёбаного корпоратива. Ты влезла в мою голову. И я не знаю, как тебя оттуда вытащить.

Его ладонь скользнула выше. К бедру. Я должна была оттолкнуть её. Я знала это. Я заключила сделку и поставила условие. «Никакой близости». Но вместо того, чтобы оттолкнуть, я раздвинула бёдра. На сантиметр. На два. Достаточно, чтобы его пальцы скользнули ещё выше, к краю платья, которое задралось от сидения.

— Дина, — его голос стал ниже, интимнее. — Скажи «нет». Одно слово — и я остановлюсь. Я никогда не беру женщин силой.

Я молчала. Потому что «нет» не шло с языка. Потому что его пальцы, добравшиеся до кружева моих трусиков, были самым горячим, что я чувствовала за последние два года. Потому что моё тело, которое я так долго ненавидела, сейчас ожило под его прикосновениями и требовало больше.

— Скажи «нет», — повторил он, и в его голосе послышалась мука.

— Я не хочу говорить «нет», — прошептала я.

Он выдохнул — шумно, как после долгой задержки дыхания. Его палец скользнул под кружево. Коснулся влажных складок. Я дёрнулась, вцепляясь в кожаное сиденье. Он погладил меня там — медленно, изучающе — и я застонала в голос.

— Блин, — выдохнул он. — Ты мокрая. Такая мокрая. Это всё для меня?

— Да, — выдохнула я, и это признание стоило мне больше, чем подпись под контрактом.

Он не стал входить пальцами внутрь. Просто гладил — круговыми движениями, чуть надавливая на клитор через мокрую ткань. Я извивалась на сиденье, кусала губы, чтобы не закричать. Передняя перегородка скрывала нас от водителя, но всё равно — мы были в машине, в центре Москвы, на светофоре, и Герман Штерн ласкал меня между ног.

— Я хочу попробовать тебя на вкус, — прошептал он мне на ухо, и его язык скользнул по мочке. — Не здесь. Дома. Я хочу разложить тебя на своей кровати и вылизать так, чтобы ты забыла своё имя.

Его палец нажал сильнее, и я кончила. Прямо там, на заднем сиденье «Майбаха». Оргазм накатил резко, сокрушительно. Я выгнулась дугой, вжимаясь бёдрами в его ладонь, и закричала — приглушённо, сквозь стиснутые зубы. Перед глазами вспыхнули белые искры.

Когда я обмякла, тяжело дыша, Герман убрал руку и посмотрел на свои пальцы — влажные, блестящие в свете фар встречных машин. Поднёс их к губам. Слизнул.

— Сладкая, — сказал он. — Я так и знал.