Глава 8

В офис мы приехали вместе. Герман настоял.

— Ты — моя невеста, — сказал он, застёгивая запонки перед зеркалом. На нём был тёмно-синий костюм, который сидел как влитой. — И пока мы не можем объявить, что наша помолвка была фикцией, нам придётся играть роли на публике. Но ты помнишь, что мы договорились?

— Помню, — я поправила блузку. Лана привезла мне целый гардероб, и сегодня я выбрала шёлковую блузку кремового цвета и юбку-карандаш, которая обтягивала бёдра ровно настолько, чтобы выглядеть соблазнительно, но не вульгарно. — Контракт для галочки. Легенда для совета директоров. А на самом деле...

Он подошёл и поцеловал меня в висок. Прикосновение было тёплым, почти невесомым, но от него по телу разбежались мурашки.

— На самом деле ты просто моя девушка. Которая через полгода станет моей женой. Если, конечно, ты не передумаешь.

Я усмехнулась, вглядываясь в его отражение в зеркале.

— А если передумаю?

Он прищурился, и в его глазах мелькнула та самая акулья искра, от которой у нормальных женщин подкашиваются колени.

— Тогда я буду ухаживать за тобой до конца жизни. Контракты не нужны, когда я знаю, чего хочу.

— И чего же ты хочешь?

Он развернул меня к себе, взял за плечи и посмотрел прямо в глаза. Серые, глубокие, без тени игры.

— Чтобы ты была счастлива. Чтобы каждое утро просыпалась и улыбалась. Чтобы ни одна сволочь вроде твоего бывшего больше не посмела поднять на тебя голос. — Он помолчал. — И чтобы к концу этих шести месяцев ты сама сказала мне, что хочешь остаться. Не из-за контракта. Не из-за денег. А потому что я — тот, кто тебе нужен.

У меня защипало в носу.

— Ты уже тот, кто мне нужен, — прошептала я.

— Тогда поехали показывать тебя офису.

В холле «Гранита» нас встретила Маринка. Она стояла у ресепшена с папкой в руках и, увидев нас, застыла с открытым ртом. Папка выскользнула из пальцев и шлёпнулась на пол, разлетаясь бумагами.

— Дина? — выдавила она. — Ты... вы...

— Привет, Марин, — я улыбнулась. Её реакция была такой искренней, что я едва сдерживала смех.

— Вы... вы серьёзно? — Она переводила взгляд с меня на Германа и обратно. — Это не шутка была? На корпоративе?

— Не шутка, — ответил Герман, и в его голосе прозвучали те самые стальные нотки, которые заставляли трепетать весь офис. — Дина — моя невеста. Настоящая. Прошу любить и жаловать.

Маринка издала звук, похожий на писк чайника.

— Мне нужно... я... мы потом поговорим! — Она метнулась в сторону лифтов, едва не сбив охранника.

Я тихо рассмеялась, прижимаясь плечом к его руке.

— Ты её до инфаркта доведёшь.

— Ничего, — Герман поднёс мою руку к губам и поцеловал костяшки пальцев. — У нас хорошая медицинская страховка.

Лифт поднял нас на сороковой этаж. Здесь пахло дорогой кожей и деньгами. Секретарша, высокая брюнетка с идеальной осанкой, при нашем появлении встала из-за стойки и вытянулась по струнке.

— Герман Викторович, у вас совещание через пятнадцать минут. И ещё... — она замялась, бросив быстрый взгляд на меня. — К вам посетитель. Говорит, по личному вопросу.

— Кто?

— Соколов Дмитрий. Из отдела продаж.

Моё сердце рухнуло в пятку. Дима. Мой бывший. Здесь. Сейчас.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Герман заметил. Его пальцы чуть сильнее сжали мою ладонь.

— Пусть войдёт, — сказал он ледяным тоном. — И принеси нам кофе. Дине — капучино с ванильным сиропом.

— Откуда ты знаешь?.. — начала я, но он перебил:

— Я читал твоё личное дело, — ответил он, даже не моргнув. — И вообще, я теперь знаю о тебе всё. Это моё хобби.

Секретарша скрылась за дверью, а через минуту в кабинет вошёл Дима. Он выглядел как обычно — самоуверенный, с лощёной улыбкой, в костюме, который стоил меньше, чем мои новые туфли. Увидев меня, стоящую рядом с Германом, он замер на полпути.

— Дина? — его голос дрогнул. — Ты... ты работаешь у Штерна?

— Я невеста Штерна, — поправила я, и каждое слово доставило мне острейшее, почти эротическое наслаждение. — Мы с тобой, кажется, знакомы, Дим? Герман, это мой бывший. Тот самый, который называл меня «удобной» и говорил, что на таких не женятся.

В кабинете повисла тишина. Герман медленно повернул голову к Диме. Я видела, как изменилось его лицо — оно стало хищным, опасным, с острыми скулами и потемневшими глазами. Вот теперь я поняла, почему его называют Акулой.

— Соколов, — произнёс Герман голосом, от которого у меня мурашки побежали по спине. — Вы, кажется, пришли по личному вопросу?

— Я... да... — Дима явно растерялся. Он переминался с ноги на ногу, и весь его лоск куда-то испарился. — Я хотел... обсудить повышение.

— Повышение? — Герман выгнул бровь. — Вам отказано.

— Что?

— Более того. — Герман отпустил мою руку и обошёл стол, приближаясь к Диме. Тот попятился. — Я только что вспомнил, что читал ваш годовой отчёт. И он отвратителен. План продаж провален на четырнадцать процентов. Вы не просто не заслуживаете повышения, Соколов. Вы не заслуживаете работать в «Граните».

— Но я...

— Отдел кадров пришлёт вам уведомление, — отрезал Герман. — А теперь — вон из моего кабинета. И из моего здания. И если я когда-нибудь услышу, что вы распространяетесь о моей невесте...

Он не закончил. Дима побледнел и практически выбежал из кабинета. Дверь за ним хлопнула так громко, что задребезжало стекло в шкафу.

Я стояла, прижав ладони к щекам. Во мне боролись противоречивые чувства: злорадство, шок, восторг и капелька вины. Но вина быстро растворилась, когда я вспомнила все гадости, которые Дима мне говорил. Все «удобные», все «разнесло как на дрожжах», все насмешки в мою сторону.

— Ты его уволил, — прошептала я.

— Он оскорбил тебя, — пожал плечами Герман. — Я не прощаю тех, кто оскорбляет моих женщин. Тем более — мою настоящую женщину.

— Ты... ты понимаешь, что это немного пугает?

Он подошёл ко мне и положил руки на талию. Притянул ближе, так, что я уткнулась носом в его грудь. От него пахло кедром и силой.

— Пугает? — его голос смягчился. — Я защищаю тебя, Дина. Это плохо?

— Это... неожиданно. Я привыкла, что меня никто не защищает.

— Привыкай. — Он поцеловал меня в макушку. — Я акула, помнишь? А акулы защищают свою стаю. И свою женщину — особенно.

Я обняла его, чувствуя, как внутри разливается тепло. Он был опасным человеком. Но рядом с ним я чувствовала себя в безопасности — впервые за много лет.

— А теперь иди, — сказал он, легонько подталкивая меня к выходу. — У меня совещание. Твой кабинет — напротив моего. Располагайся. И не задерживайся допоздна, я буду тебя ждать.

— У меня есть кабинет?

— Ты же моя личная ассистентка, — улыбнулся он, и в его глазах блеснули искры. — По легенде для совета директоров. А по факту — моя невеста. Но формальности мы соблюдаем до конца срока, чтобы не подвести акционеров. Через полгода я сам всё расскажу Громову. А пока — работай, милая. Но без фанатизма. Ты же знаешь, я ревную даже к отчётам.

— Ревнуешь к отчётам?

— К твоему времени. — Он вдруг стал серьёзным. — Я знаю, я контролирующий. Я работаю над этим. С психологом. Но пока — просто предупреждаю. Если ты задержишься дольше шести вечера, я приду и заберу тебя сам. Это не приказ. Это забота. Почувствуй разницу.

Я усмехнулась.

— Чувствую. Хотя она тонкая.

— Я буду делать её толще, — пообещал он. — Иди уже, а то я передумаю и оставлю тебя здесь на весь день.

Я вышла из его кабинета на ватных ногах. Секретарша проводила меня в соседнюю дверь. Кабинет был небольшим, но светлым, с панорамным окном и новеньким компьютером на столе. На столешнице стояла ваза с белыми лилиями — такими же, как в пентхаусе.

— Это Герман Викторович распорядился, — пояснила секретарша, заметив мой взгляд. — Сказал, вы любите лилии.

Я опустилась в кожаное кресло и закрыла лицо руками. Я не говорила ему, что люблю лилии. Он узнал это сам. Как и мой любимый кофе. Как и всё остальное.

Этот человек изучал меня. Не как враг, не как противник. А как тот, кто хочет знать о любимом человеке всё. И это было самым романтичным и самым пугающим из всего, что со мной случалось.

— И всё-таки, — прошептала я, глядя на белые лепестки. — Что же я наделала?

А в ответ тихо звякнул телефон — сообщение от Германа:

«Скучаю уже. Не задерживайся. Твоя Акула».

Я улыбнулась и спрятала лицо в ладонях. Впервые в жизни я была готова к тому, что меня ждёт. Даже если это была акулья клетка. Потому что внутри этой клетки я чувствовала себя по-настоящему живой.